Гарибальдиец из Лизиновки

А.Я. Морозов, Россошь«В рядах итальянских партизан и, особенно в гарибальдийских подразделениях, сражались и советские бойцы. Совершив побег из лагерей военнопленных или будучи освобождены из них, они присоединились к партизанским частям, показывая нам примеры героизма и делясь с нами накопленным в борьбе опытом».
Пьетро Секья, Чино Москатели

У жителя воронежского села Лизиновки Игната Петровича Копылова хранилось с войны партизанское удостоверение – небольшой, с игральную карту прямоугольник плотной, пожелтевшей от времени бумаги. В этом документе по-итальянски написано, что «Игнот Капилао» состоит в Корпусе добровольцев свободы бойцом гарибальдийской бригады провинции Реджо-Эмилия. На удостоверении стоит номер 844, печать со звездою и дата выдачи – 5 мая 1944 года.

О трудной и необычной военной судьбе Игната Петровича я узнал давно. Но его личных воспоминаний было недостаточно, чтобы о нем рассказать в печати. Пришлось окунуться в историческую и мемуарную литературу об итальянском сопротивлении 1943-1945 года. Это помогло установить имена многих товарищей Копылова по партизанской борьбе в Италии, а также руководителей «русского ударного партизанского батальона» сибиряка Владимира Яковлевича Переладова и ленинградца Анатолия Макаровича Тарасова.

С командиром русского батальона В.Я. Переладовым удалось обменяться несколькими письмами. «О самом товарище Копылове И.П., - сообщал он в письме, - могу сказать, что он был хорошим и храбрым партизаном отряда. Два раза командование отряда ему объявляло благодарность перед строем отряда за успешное выполнение боевых операций. Это у нас в то время считалось большим отличием…, других наград мы тогда не знали и не имели».

Мне удалось также установить связь с боевыми товарищами Копылова жителем села Красное Новохоперского района Воронежской области Ильей Васильевичем Великодным и жителем села Поповки Россошанского района Андреем Андреевичем Филимоновым. Они охотно поделились воспоминаниями о тех далеких и суровых испытаниях, которые стойко переносили вместе с Игнатом Петровичем. В 1985 году В.Я. Переладов опубликовал «Записки русского гарибальдийца», в которых не раз упоминал имя И.П. Копылова. Более подробно о Игнате Петровиче и о боевых делах русского ударного батальона рассказал его командир во время нашей совместной поездки в составе российской парламентской делегации в Брешию в 1993 году.

Большую помощь в сборе документального материала о боевых делах 329-й стрелковой дивизии и, особенно о 895-го артиллерийского полка, в котором воевал наводчик орудия И.П. Копылов, оказал ответственный секретарь Совета ветеранов этой дивизии Алексей Антонович Кожарин.

Тысячи километров отделяют степное село Лизиновку от солнечной Италии. И никогда не думал, и не мечтал тракторист Копылов, что придется ему там воевать. Но война жестоко и безрассудно играла судьбами людей, гнала их по свету, как холодный осенний ветер гонит по мерзлой земле перекати-поле. Через огонь и смерть, через голод, болезни и холод, через нагайки и издевательства лагерных надсмотрщиков пришлось пройти Игнату Копылову, прежде чем он снова обрел свободу среди скалистых вершин Тоскано - Эмилианских Апеннин.

ПО ЗОВУ ОТЧИЗНЫ

Начался этот долгий и трудный путь для Игната Копылова 25 августа 1941 года от ворот Россошанского военкомата. Перед этим Анастасия Григорьевна в третий раз за свою супружескую жизнь собрала мужа в армию. Впервые она провожала его еще в 37-м году на срочную службу. Маленькая дочка научилась говорить слово «папа», глядя на отцовскую фотокарточку. Вернулся Игнат в Лизиновку через два года. Побыл дома полтора месяца и пошел воевать с белофиннами. На следующий год в мае Анастасия Григорьевна снова радовалась встрече с мужем, да только опять возвратился он в семью ненадолго. Новая страшная война, несшая горе всему люду, надолго разлучила Игната с родными и близкими. И второй дочери пришлось учиться говорить слово «папа» в его отсутствие.

В тот сухой и пыльный августовский день из Россоши отбывала очередная партия мобилизованных. Проводы были грустными, трезвыми, без гармошки, без оркестра. Война шла уже третий месяц, и в Лизиновку пришли первые «похоронки» - первые из тех 417, которые почтальон принесет в дома жителей села потом за бесконечно длинные, военные годы.

Среди призвавшихся вместе с Копыловым не было безусых юнцов. В те дни на войну забирали тех, кто два месяца назад получил отсрочку на время уборки урожая. Игнату вручили повестку прямо в поле, где он работал на тракторе.

Перед отправкой к месту формирования, всех призываемых построили на широком военкоматском дворе. Лейтенант в новенькой, перехваченной скрипящими ремнями гимнастерке, громко называл фамилии. Лизиновских в его списке было человек двадцать. В строю рядом с Копыловым стояли: Влас Васильевич Тростянский, тоже артиллерист, как и Игнат, и также участвовавший в финской войне; колхозный конюх Данила Андреевич Тесля, служивший действительную связистом; полевод лизиновской МТС Василий Антонович Черидник, показавший себя еще во время срочной службы отличным пулеметчиком. Проводя перекличку, лейтенант в тот день назвал Алексея Яковлевича Побединского, Ивана Семеновича Донченко, Платона Епифановича Фелиппенко, Николая Евдокимовича Савченко… Были и еще земляки, да разве всех запомнишь.

В тот раз в эшелоне, следовавшим со станции Кантемировка, вместе с россошанцами ехали богучарцы, кантемировцы, писаревцы. Россошанцев было много, и они сразу заняли несколько вагонов. В Лисках в эшелон подсели мобилизованные из Павловского и Белогорьевского районов, которые добирались на станцию по Дону на баржах.

На следующее утро эшелон прибыл в Новохоперск. Сюда свозили команды запасников со всех районов Воронежской области. Наводчика орудия Игната Копылова зачислили в 895-й арт-полк в 5-ю батарею 2-го дивизиона. Этот полк входил в 329-ю стрелковую дивизию, которая более чем на половину была сформирована из воронежцев.

Сентябрь и октябрь дивизия находилась в Новохоперске, а потом ее перебросили в Рузаевку, где она простояла еще месяц. Все это время красноармейцы и командиры соединения напряженно учились. В начале декабря 329-я дивизия выехала на фронт. Выгружались ее полки в Подмосковье на станциях Пушкино и Красногорск. На аэродроме возле Пушкино получили зимнее обмундирование и по Волоколамскому шоссе двинулись к передовой. В то время враг находился на ближайших подступах к столице. Через 10-12 километров марша дивизия повернула на юго-запад и вышла к тому месту, где река Руза впадает в Москва-реку. Здесь у села Никифоровское одиннадцатого декабря 1941 года Игнат Копылов и получил свое первое боевое крещение.

ПОЗАДИ МОСКВА

«…У противника по рекам Руза и Москва был за-
ранее подготовлен оборонительный рубеж, занятый
значительными силами. В ночь на 22.12.41г. части
329-ой дивизии переправились на западный берег ре-
ки Руза. Однако днем 22.12. были отброшены контр-
атакой противника в исходное положение на восточ-
ный берег. В дальнейшем дивизия с переменным ус-
пехом продолжала предпринимать упорные попытки
форсировать реку Руза и закрепиться на западном бе-
регу. Противник яростно сопротивлялся всеми
средствами, включая бомбардировочную авиацию».
Из оперативных сводок 5-й армии за декабрь
1941 г. – январь 1942 г.

Артполк, в котором служил Копылов, часто перебрасывали с одного участка фронта на другой. Поддержали огнем наступление своей пехоты у Опариной горы, быстро привели орудия в походное положение и пошли ускоренным маршем по левому берегу реки Рузы отражать контратаку немцев на другом участке фронта. Батарее Копылова не раз приходилось выводить орудия из укрытий на прямую наводку против немецких танков. Особенно запомнились Игнату бои под Старой Рузой. Его орудие стояло у самой дороги. Для наступавших гитлеровцев оно было, как бельмо в глазу. Они не раз пытались его уничтожить, но орудие снова оживало. Копылов и в мыслях не держал, что в том бою останется живым. Его шинель и ушанку осколками в нескольких местах продырявили, а на нем самом – ни царапины.

На огневой позиции наводчик Копылов действовал расчетливо, без суеты. Наводил орудие на цель быстро и точно. В ровик не бегал, длинным шнуром не пользовался, а стрелял, сидя на станине, дергая за короткий шнур. Рявкнет орудие, Игнат прильнет к панораме, поправит наводку и снова - выстрел. Командир батареи сразу выделил сержанта Копылова среди наводчиков, и всегда поручал ему сделать пристрелочный выстрел, перед тем, как подать команду «огонь» всем орудиям батареи.

Первые недели боев под Москвой Игнату везло на встречи с земляками. Ему даже казалось порой, что всех лизиновских мужиков послали оборонять столицу. Несколько раз сводил его случай с Василием Антоновичем Черидником. Виделись они, конечно, мимоходом, буквально на бегу. Последний раз встретились в январе, когда 895-й артполк перебрасывали на Можайское направление. Колонны, в которых они находились, двигались навстречу – одна на юг, другая на север. Времени у земляков было в обрез. Успели только обняться и перекинуться несколькими словами. Василий Антонович выглядел бодрым, подтянутым, уверенным.

- Вот тут, Игнат, - сказал он, - самому Наполеону в 1812 году наши солдатушки крылья подрезали. Глядишь, и немцу скоро от свинца затошнит.

Он озорно подмигнул Игнату и, уходя, на прощание вспомнил лермантовскую строку: «Не даром помнит вся Россия про день Бородина». Вот с этим словами и остался Василий Антонович в памяти у Копылова навсегда.

А неделю спустя на рассвете, когда их артдивизион втягивался в деревню Поддубное, Игнат невольно обратил внимание на очень знакомую фигуру сержанта, шагавшего с отделением бойцов по обочине дороги.

- Леонтий, никак это ты? – позвал Копылов.

Сержант сразу оглянулся на оклик.

- Игнат! Вот так встреча!

Копылов спрыгнул с передка, подбежал к Журбе.

- Далеко топаете?

- Задание от командования получили, в разведку идем. Тут, Игнат, вчера такой бой был, что не приведи господь. И представь себе, наши, лизиновские, Сергей Плющ и Николай Савченко в этом бою отличились. А Василий Антонович Черидник или погиб, или к немцам в плен попал. Уж больно он им здорово дал прикурить. Фрицы за ним весь день охотились. Ударят из миномета по его окопу, пулемет вроде бы смолкнет. Только немцы поднимутся и пойдут в атаку на нас, а он их снова косить начинает. Наложил, наверное, с сотню. А потом в рукопашную сошлись, и все смешалось. К вечеру немцев отогнали. Искали, искали Черидника, так и не нашли. Как сквозь землю провалился! Ну, прощай, Игнат, мне пора.

- Будь здоров, Леонтий!

Обнялись и разошлись в разные стороны.

Вот также на марше по Волоколамскому шоссе повидался Копылов и с сержантом Наемкиным из Митрофановки, от которого узнал, что ранен и отправлен в госпиталь дивизионный связист Данила Андреевич Тесля. После этого встречи с земляками стали происходить все реже. Последним Игнат повстречал Власа Тростянского. Случилось это уже где-то под Юхновым. Двигались они всем дивизионом по лесистой местности, колонна сильно растянулась, и на пересечении большака с проселком орудию Копылова перекрыла путь противотанковая батарея. Пришлось ее пропускать. Упряжки с пушками прошли, и сзади на санях Игнат увидел старшину, в котором узнал Власа Васильевича Тростянского. Бросились навстречу друг другу, как родные. Обменялись новостями. Тростянский даже успел принести Копылову сухарей, сахару и, заторопившись, стал прощаться. Последнее орудие противотанковой батареи уже скрылось за поворотом лесной дороги. Тростянский добежал до ожидавших его саней, прилег боком на покрытые брезентом мешки, тронул ездового варежкой и помахал Игнату рукой на прощание. Сани с Власом удалялись, а Копылов продолжал стоять на дороге. Ему тоже нужно было догонять свой дивизион, но он не мог оторвать взгляд от удалявшихся саней.

Грязно-белый столб вырос из земли на глазах у Игната. Он поднялся беззвучно, поглотив сани с людьми и лошадей. Запоздавший грохот разрыва жутким эхом отозвался в Игнатовой душе, и он почувствовал, как его волосы уперлись корнями в похолодевший череп и шевельнули шапку. Копылов машинально, в полузабытьи догнал свою упряжку, забрался на передок и весь оставшийся до новой огневой позиции путь сидел сгорбленный, молчаливый и подавленный. Он никак не мог прийти в себя. Перед его глазами все еще стоял живой, улыбающийся Тростянский.

ВО ВРАЖЕСКОМ ТЫЛУ

После освобождения Можайска 329-я стрелковая
дивизия 21 января 1942 года поступила в резерв
фронта. В конце января дивизия вошла в состав
33-ей армии генерал-лейтенанта М.Г. Ефремова.
Ее командиру полковнику К.М. Андрусенко было
приказано: «… Следовать вторым эшелоном по
маршруту главной группировки армии в район
юго-западнее Вязьмы…
3.02.42г. противник, перейдя в наступление с се-
вера и юга, занял Захарово, Савино, Паньшино,
перехватил пути и сообщения главной группиров-
ки армии. Ударная группа оказалась в окружении.
6.02.42г. 895-ый артполк, отдельные части и под-
разделения 329-й стрелковой дивизии под коман-
дой зам. командира 329-й стрелковой дивизии
майора Иванова (отрезанные противником от 329-
й стрелковой дивизии) занимают район обороны:
Тетерино, Коршуны, Лядное. Части перешли к обороне, ведут разведку и подготовку к ночным действиям».

Из оперативных сводок 33-й армии.

Всю зиму Игнату Копылову пришлось почти непрерывно участвовать в боях. В феврале 895-й артполк вместе с другими частями 329-й стрелковой дивизии оказался во вражеском кольце между городами Юхновым и Вязьмой. Положение окруженных частей с каждым днем ухудшалось, но они продолжали стойко обороняться.

Март был на исходе. Копылов со своим орудием кочевал по оборонительному кольцу с одной огневой позиции на другую. Продовольственные запасы давно кончились. Выручали необмолоченные скирды ржи. По ночам артиллеристы ходили к скирдам добывать зерно. Немцы в начале не догадывались об этом источнике продовольствия бойцов и командиров, попавших в окружение, а, когда поняли, начали жечь скирды или посылать туда засады. Последним продовольственным резервом в батарее были лошади, но их почти не осталось.

Когда в артполку кончились снаряды, батареи отвели с оборонительных рубежей в село Коршуны. Большую часть артиллеристов, ездовых, писарей, интендантов послали в боевые порядки помогать пехоте. Сержант Копылов и рядовой Илья Великодный, кузнец их Новохоперска, остались у орудия. Свои карабины артиллеристам пришлось отдать тем, кто пошел на передовую. Вечером 29 марта к ним прибежал командир взвода лейтенант Плешев. Взял кое-что из своих вещи-чек, лежавших в ящике орудийного передка, сменил белье и перед тем, как снова уйти, позвал Копылова.

- Ну, сержант, ты теперь здесь остаешься за старшего, а меня в штаб полка вызывают.

Лейтенант окинул взглядом Копылова и добавил:

- Слушай, возьми себе мое обмундирование и валенки, а то твои уже давно каши просят.

Он перекинул через плечо ремень автомата, а другой, свободной рукой, прижал Игната к гру-ди.

- Прощай, сержант. Может быть, больше и не свидимся.

Глядя вслед лейтенанту, Игнат невольно подумал, что тот не вернется. Среди бойцов тогда разные слухи ходили. Говорили, что при штабе полка создается группа для выноса полкового знамени из окружения. Похоже, их лейтенанта включили в состав этой группы. Как бы там ни было, но Копылов никогда больше не встречал своего командира.

На рассвете четыре орудия 2-го дивизиона (все, что от него осталось) влились в общую колон-ну, которая вышла из села Коршуны на северо-восток по направлению к Цинеево. Копылов с Великодным шли, впрягшись в лямки, по разным сторонам своей пушки. Из шестерки лошадей, составлявших орудийную упряжку, остались только две, да и те от бескормицы еле двигали ногами. За ночь дорогу кто-то расчистил, навалив по обочинам снежные валы.

Выйдя из села, колонна оказалась на открытом поле. Орудие Копылова занимало место в хвосте обоза. Лишенное снарядов оно сразу утратило боевое значение. Где-то там, впереди, почти за горизонтом, глухо застрекотала пулеметная очередь. За нею татакнула еще одна, потом еще, и еще и скоро все это слилось в сплошной гул. Продвижение колонны застопорилось. По всему было видно, что находившиеся впереди пехотинцы напоролись на противника и начали бой, который, если судить, по нараставшим звукам стрельбы становился все более упорным и ожесточенным.

Неожиданно в эту перепалку стрелкового оружия вклинился разрыв снаряда, потом еще сразу четыре, но в стороне от дороги. Новый артиллерийский залп, и снег с землею взметнулся у самой обочины. Заржали, отпрянули в сторону лошади, ездовые сворачивали их с дороги, но они тут же вязли в глубоком снегу. Люди кричали на лошадей, били их кнутами. Перепуганные животные упирались, и их невозможно было сдвинуть с места.

В поднявшейся суматохе кто-то произнес страшное слово «танки». Игнат их еще не видел, даже не слышал, но по тому паническому смятению, которое охватило людей в колонне, понял, что они недалеко. Многие бросились бежать к темневшему вдали лесу. Загребая снег полами шинелей, они увязали в нем по пояс, падали, поднимались и снова пытались бежать.

Артиллерийский огонь противника по колонне нарастал с каждой минутой. Взвизгивали пули, вздымая снежный наст. Копылов с Великодным тоже хотели развернуть лошадей. Игнат забежал вперед и потянул поводья в сторону. Близкий разрыв больно ударил в уши. Копылова отбросило в придорожный сугроб. Он заставил себя встать. В голове звенело, а перед глазами плыли темные круги. Их орудие завалилось на бок, одна лошадь лежала, откинув голову, а другая, запутавшись в сбруе, билась с жалобным ржанием.

Танки приближались к дороге с двух сторон. Их грязно-белые корпуса росли на глазах. Короткоствольные пушки изредка выплевывали огонь, танковые пулеметы разили обезумевших от страха людей. Копылов лежал, прижимаясь к серому снежному месиву дороги. Он отчетливо слышал лязг гусениц. Танк подошел вплотную к большаку и остановился. С него стали спрыгивать немецкие автоматчики в длинных шинелях.

ПЛЕН

Копылова и еще семерых бойцов привели в деревню и закрыли в полуразрушенном доме. Прямое попадание крупного снаряда начисто снесло его крышу и верхние бревна, из которых были сложены стены. Тут можно было укрыться от ветра, но не от холода, снега или дождя. По всему было видно, что здесь их долго держать не собирались. «А потом куда? – спрашивал себя Игнат. – В лагерь военнопленных или сразу пустят в расход».

Копылов держался поближе к своему батарейцу Илье Великодному. В лицо он знал еще одного бойца. Этот чернявый, маленький человек запомнился Игнату еще в Россоши. Тогда он был вместе со своими товарищами, которые держались обособленно от россошанцев. Говорили, что это – эвакуированные музыканты из Одессы. В другой раз чернявый привлек внимание Копылова, когда их эшелон прибыл в Новохоперск, где формировалась дивизия. К новобранцам из штаба выходили командиры, называли фамилии, военную специальность и по очереди отделяли артиллеристов, танкистов, саперов, связистов. Через полчаса на месте, где стояла группа россошанцев, остались только эвакуированные. Время шло, но к ним почему-то никто не подходил. Вот тогда этот чернявый и обратился к проходившему мимо командиру с тремя шпалами в петлицах:

- А нам куда, товарищ начальник? Мы все музыканты из одного оркестра.

Подполковник с интересом посмотрел на вопрошавшего, улыбнулся и окликнул проходившего мимо лейтенанта:

- Товарищ лейтенант, зачислите вот этих молодцов в артиллерийский полк. Пусть их научат играть для фашистов драп-марш на 152-х миллиметровых орудиях.

Действительно ли подполковник направил музыкантов из Одессы в артполк, или он только шутил, Копылов не знал. И вот судьба опять их свела в обстановке, хуже которой не придумаешь. Одессит сидел отдельно, прижавшись в углу, и его заметно трясло. За стеной послышались тяжелые шаги. Лица пленных настороженно вытянулись. В дом без крыши вошли немецкий фельдфебель и два солдата. С ними была еще молодая женщина в короткой заячьей дохе. По виду она не была похожа на простую деревенскую жительницу, и Игнат решил, что это учительница. Женщина что-то сказала фельдфебелю по-немецки, указывая на пленных, при этом Копылов поймал ее взгляд на себе. Немец утвердительно кивнул даме в ответ, и бросил отрывистую фразу солдату. Тот подскочил к Игнату, толкнул ногой его валенок и визгливо крикнул:

- Шнеллер, шнеллер!

Копылов, ничего не понимая, смотрел на немца. Чернявый боец из своего угла поторопил Копылова сиплой скороговоркой:

- Снимай, снимай живее валенки.

Игнат быстро стащил один валенок, а на втором замешкался, за что нетерпеливый автоматчик двинул его по бедру подкованным сапогом, зло выругавшись:

- Русишь швайн!

Фельдфебель приказал солдату отдать Игнатовы валенки женщине в дохе. Принимать валенки при военнопленных «учительнице» было неловко. Ее смутил вид разутого Копылова. От волнения она не смогла сразу подыскать подходящих немецких слов, и заговорила с фельдфебелем, перемежая чужую речь с русской. Женщина хотела сходить домой, чтобы принести пленному сержанту, лишившемуся из-за нее обуви, старые валенки. Фельдфебель остановил ее, что-то объяснил и, состроив на лице пренебрежительную гримасу, отвернулся от пленных.

Когда немцы и «учительница» ушли, Игнат попытался закрепить портянки на ногах, но от волнения руки его не слушались, и ткань каждый раз сползала, оголяя ступни. «Эх, были бы у него старые валенки, а не эти, командирские, никто бы на них не позарился, - с сожалением думал Копылов. - Ну, что мне теперь делать?».

В углу неожиданно всхлипнул чернявый музыкант:

- Крышка нам, ребята.

- Ты чего нюни распускаешь? – сердито оборвал его Великодный.

Чернявый притих, но ненадолго. Он вдруг быстро заговорил, то и дело, прерываясь, от нервной икоты:

- Знаете, что фельдфебель сказал этой барышне? Он сказал: «Не беспокойтесь о солдате, фройлен, валенки не нужны ему будут на том свете».

Одессит уткнулся лицом в рукав шинели. Сидевшие рядом молча смотрели, как вздрагивали его плечи. Наверное, каждый из них считал плен для себя бедою, но пока впереди была неизвестность, можно было хоть на что-то надеяться. Теперь они знали, что их ждет самое худшее.

Игнат безразлично смотрел на свои босые ноги. Если и обморозит их, то мучиться придется недолго. Невольно всеми его мыслями завладели звуки, доносившиеся с улицы. Гул проходящей автомашины, приближающиеся шаги, чужие непонятные команды настораживали. Ему всякий раз казалось, что это идут за ними. Сейчас вытолкают прикладами на улицу, выведут в поле, и прощай белый свет…

Из-за туч выглянуло холодное мартовское солнце. Откуда-то сверху стало капать. Через ровные промежутки капли дзинькали о жестянку, как своеобразные часы, отсчитывающие последние минуты. За дверью дважды сменились часовые, а за пленными никто не приходил.

Первым сбросил с себя оцепенение Илья Великодный. Его крепкая рука тряхнула Игнатово плечо:

- Ты чего сидишь, уши развесив?

- А что же мне делать? – спросил недоумевающий Копылов.

- Как что? Обувку нужно сооружать. Или ты надеешься, что та мадама валенки назад вернет?

- А ты что, Илья, из кукиша моего их свалять сможешь? – обозлился Копылов на Великодного.

- Из кукиша или из чего другого, а смогу. Снимай, хохол, быстро свою фуфайку.

Игнат стал послушно раздеваться. У него под шинелью было два ватника. Один еще домашний, а другой – армейский. Великодный ловко отодрал от ватника рукава и бросил их Копылову.

- Одевай, служивый. Вместо валеночек, походишь в стеганых бурках.

Он порылся у себя в карманах, заглянул в тощий вещмешок и, не найдя там того, что искал, спросил:

- Ребята, может, у кого лишняя веревочка найдется или ремешок?

У пожилого бойца нашлась веревка, другой, наверное, связист, дал кусок телефонного кабеля. Илья туго примотал рукава к ногам товарища и удовлетворенно похлопал по ним руками.

- Ну, вот и готово. Теперь можно хоть вприсядку.

Копылов недоумевал, почему у Ильи вдруг появилась уверенность, поднялось настроение. Ему же их положение по-прежнему казалось безнадежным. Но Великодный исходил из каких-то своих соображений, а может, просто руководствовался только ему одному понятным предчувствием. И вскоре выяснилось, что он не ошибся. Во второй половине дня за ними прислали конвой – двух уже немолодых солдат и ефрейтора. Они повели Игната и его товарищей в соседнее село Коньшино, где на широком школьном дворе немцы собрали несколько сотен военнопленных. В нетопленных, с выбитыми окнами классах их продержали ночь, а утром погнали на Вязьму.

Они шли весь день по разбитой мартовской дороге. Нестройная, растянувшаяся колонна понурых и голодных людей двигалась медленно. Копылов с Великодным попали почти в самый ее конец. Игнату было неловко идти в рукавах. Они плохо держались на ногах, и ему то и дело приходилось нагибаться, затормаживая ход идущих сзади, что приводило в ярость шагавшего сбоку конвоира.

- Вот, стерва, нашла способ добыть себе валеночки. Подстилка германская! – ругался сквозь зубы идущий рядом Илья. – Не было у меня винтаря, а то бы всю обойму в нее всадил.

Игнату было не до разговора. Ему нужно было все время следить за рукавами, чтобы вовремя их подтягивать. Свались они с ног, и ему пришлось бы идти босиком. О переобувании и думать было нечего. Каждого отставшего конвоиры пристреливали на месте.

И все равно Игнатова, сооруженная наспех обувка, не выдержала перехода. К вечеру на ногах у Копылова остались кое-как державшиеся клочья изодранной ткани, с выпиравшей отовсюду ватой. Пальцы его ног вылезли наружу. Разбитые о дорожный лед, они опухли и сочились кровью.

В Вязьму колонну пленных пригнали ночью и разместили в низких и грязных бараках. Трехярусные нары были переполнены спящими военнопленными. Копылов и Великодный с трудом нашли место, чтобы присесть, и провели остаток ночи в тревожной полудреме. На следующее утро чуть свет лагерные надсмотрщики выгнали всех на построение. Серое, промозглое небо сыпало ледяную крупу на сгорбленные, прикрытые грубым шинельным сукном спины. Строились в колонну по четыре. Полицаи не жалели глоток, не раздумывая, пускали в ход резиновые дубинки. Игнату колонна казалась бесконечной. Она еле-еле двигалась вдоль четырехрядного, густо ощетинившегося колючками проволочного забора в направлении дымящихся полевых кухонь. Копылов обратил внимание на металлическое позвякивание котелков и вспомнил, что ему не во что получать баланду. Он стал оглядываться по сторонам. У самой проволоки на глаза попалась большая консервная банка. Игнат шагнул в сторону, быстро нагнулся за ней, и тут же получил хлесткий удар нагайкой. Натренированной рукой полицай сразу свалил его. Товарищи, шедшие сбоку, подхватили Игната и поставили в строй. Он чуть не потерял сознание, но банку из рук не выронил.

Копылов выпил, не отрываясь, обжигающую, неприятно пахнущую жидкость. Она попала в его желудок, но не утолила голода. От кухонь пленные направлялись к воротам, где по утрам их отбирали на работу. Лагерные служаки зачисляли в рабочие команды тех, кто был покрепче, упитаннее. Таких среди пленных почти не осталось, но, обычно, их и требовалось немного.

Тех пленных, кто попадал на работу за пределы лагеря, оставшиеся за колючей проволокой, считали почти счастливчиками. Им зачастую перепадало что-либо из съестного: хлебные корки, пищевые отбросы из помоек и мусорных ящиков, иногда кусок хлеба от жителей, если охранник не заметит.

Исхудавшего за месяц окружения Копылова на работу не взяли, но зато повезло Великодному. В батарее он находился при старшине и поэтому выглядел вполне нормально. До вечера Игнат слонялся, как неприкаянный, по лагерному двору, ожидая возвращения товарища. Встретились они у ворот. Увидев Игната, Илья весело подмигнул:

- Живем, сержант! Отойдем в сторонку, мне нужно разгрузиться.

Великодный попал на погрузку вагонов. Со станции отправляли в Германию зерно, муку, растительное масло, кожи. Илье удалось незаметно насыпать муки в галифе и отрезать кусок невыделанной коровьей шкуры.

- Шкуру осмоли, - дал он указание Игнату, - сварим или на шашлык пойдет. А с мукой я завтра на лагерный базар подамся – нужно же тебе, бедалаге, обувку добывать.

На следующий день Великодный выменял за муку для Копылова сапоги. Игнат удивлялся своему товарищу – непонятно устроен человек. Бывало на фронте при артобстреле или бомбежке Великодный терял голову от страха, забивался в ровик, и никакой силой его оттуда нельзя было вытащить. Илью поэтому и перевели к старшине в помощники. А здесь в безнадежной, жуткой лагерной обстановке он чувствовал себя, как рыба в воде. Непрактичный, неразворотливый в житейских делах Копылов понимал, что без такого товарища в лагере он бы долго не протянул.

НА ПУТИ В ИТАЛИЮ

Летом 43-года Копылов и Великодный оказались в лагере под Вильнюсом. Он размещался в старых конюшнях, когда-то принадлежавших кавалерийской части. «Доходяги» были в каждом лагере военнопленных, но здесь они встречались буквально на каждом шагу. Худые, в грязной, обвислой на плечах одежде они бесцельно бродили с безразличными, потухшими взглядами. Тихонько присвистнув, Илья сокрушенно заметил:

- Тут, браток, мы с тобой долго не протянем.

Хорошо еще, что они попали сюда под осень. Начиналась уборочная страда, и пленных стали использовать в крупных единоличных хозяйствах на копке картофеля. Здесь можно было хоть чем-то подкормиться. Но тяжелая работа в поле изнуряла. В лагерь они возвращались затемно, опьяневшие от усталости. Охранники придирчиво пересчитывали пленных и загоняли в конюшни на гнилую солому.

В один из сентябрьских вечеров группе пленных, в которую входили Копылов с Великодным, удалось вернуться с поля раньше, чем обычно. Еще издали Игнат заметил у лагерных ворот какое-то оживление. Творилось там непонятное. Злобно лаяли овчарки, а пленные, давя друг друга, с криками рвались к воротам. Лагерные полицаи орудовали дубинками налево и направо, но, похоже, были не в силах сладить с разбушевавшейся толпой.

Вернувшиеся с работы не могли попасть в лагерь через ворота, запруженные людьми. Они стояли тесной кучкой недалеко от входа. В стороне от них немецкий офицер разговаривал с лагерным начальством и при этом несколько раз озабоченно посматривал в сторону группы возвратившихся пленных. Потом он подозвал человека в штатском и что-то ему сказал. Штатский сразу же подошел к стоявшим у ворот пленным и приказал им построиться в шеренгу. Пересчитав людей, их оказалось шестнадцать, он пошел доложить офицеру и почти бегом вернулся обратно. Последовала команда: «Быстро всем в машину!».

Под брезентовым тентом просторного кузова уже сидело человек двадцать гражданских парней. Лязгнули крепления заднего борта, громко зачихал дизель, и грузовик тронулся от лагерных ворот. Ехали недолго. По гудкам и астматичным вздохам паровозов Игнат догадался, что их привезли на железнодорожную станцию.

Резанул уши повелительный окрик: «Выходи!». Охранники подгоняли прыгавших на землю «пассажиров». Кто мешкал, получал зуботычину или пинок кованым сапогом. Построили отдельно военнопленных и гражданских. Проверили количество людей, повернули направо и рысью погнали к стоявшему в отдалении товарняку. Также под сердитые окрики полицаев, не сбавляя темпа, парами садились в вагон. С грохотом задвинулась широкая дверь пульмана, глухо звякнул опущенный крюк. В вагоне тускло светила «летучая мышь». Справа и слева от дверного проема были устроены трехъярусные нары, под самой крышей небо проглядывало в небольшие зарешеченные прямоугольники окошек.

- По всему видно, дорога нам предстоит дальняя, - громко сказал Илья Великодный и полез устраиваться на нарах.

Игнат проснулся перед утром. Поезд стоял на какой-то станции. Хлопали крышками букс осмотрщики вагонов, которые говорили на непонятном языке. Копылову показалось, что отдельные слова по произношению напоминали украинские.

Снова застонали, заскрежетали сцепки вагонов, скрипнули качнувшиеся нары. Громыхая на стрелках, состав медленно набирал ход. Наконец, поезд вырвался из путаницы станционных путей и помчался навстречу ветру под ритмичный перестук колес на рельсовых стыках. Равномерное покачивание вагона, монотонные звуки бегущего по рельсам поезда убаюкивали Игната. В его погружавшемся в дрему сознании пульсировал один и тот же вопрос: «Куда же нас везут? Куда везут? Куда…».

Копылов снова проснулся от громкого стука колес на стрелках. Через решетки окошек светило солнце. Оно пробивалось яркими, пыльными полосами сквозь щели между плохо пригнанными досками. Обнаженный до пояса Илья, сидел, свесив ноги с нар. Он внимательно исследовал швы своей нижней рубахи и, обнаружив насекомое, ловко давил его ногтями больших пальцев. Заметив, что Игнат проснулся, Великодный пожаловался:

- Может, за целый год выпала возможность один раз выспаться, так эта серая братия будто взбесилась. Немец еще не доконал, так вши загрызть решили. Ну, чистые звери, да и только. Тебя как, Игнат, не беспокоят?

- Нет, моих насекомых что-то не слышно. Может, к твоим, Илья, в гости пошли? Так ты дави их всех, чтоб не возвращались.

- Да, а ты, Копылов, знаешь, что мы уже за границей находимся?

- С этого и начинал бы, а то про свою серую живность…

- Мы сейчас на станции стояли, а соседний путь пленные ремонтировали. Спросили их, что за страна и куда нас везут. Оказывается, шпарим мы по Австрии и через час другой будем в Вене. Так что готовься к встрече со столицей.

Игнат поднялся на верхние нары, прилег у окна. Мимо пробегали убранные поля, изумрудные лоскуты озимей. Краснели черепичными крышами аккуратные, ухоженные деревни. Незнакомый, непривычный, удивляющий край.

На станции в Вене их вагон долго гоняли из конца в конец. Наверное, формировали новый состав. Потом подцепили какие-то платформы с грузовиками, еще немного постояли и поехали дальше вслед за заходящим солнцем. За Веной почти сразу начались горы. Их склоны были покрыты густым хвойным лесом. Поезд все время шел вдоль реки, которая стремительно бежала вся в пенистых бурунах то справа, то слева от дороги.

Всю ночь ехали почти без остановки. Порою поезд ускорял ход, но больше плелся шажком, подолгу стоял на неведомых станциях и полустанках. Копылов часто просыпался, бездумно смотрел в темноту и ждал, когда сон снова смежит веки. Он давно приучил себя не вспоминать о доме, о родных и близких. Мысли эти расслабляли, нагоняли безысходную тоску. И если человек поддавался им, опускал руки в условиях плена, то неминуемо погибал. Лизиновка, семья стали для Игната такими же недосягаемыми, далекими, как звезды на небе. А теперь, когда поезд увозил его еще дальше на запад за пределы России, надежда когда-либо вернуться домой совсем померкла.

ПЕРВЫЕ ДНИ В ИТАЛИИ

На следующий день поезд, в котором везли русских пленных, пройдя через ущелья и теснины Альп, вырвался на простор Поданской низменности. Он несколько часов мчался по северной Италии и уже под вечер подошел к вокзалу города Кремоны. Звякнул, сбитый прикладом крюк, громыхая, отошла в сторону широкая вагонная дверь, и сразу загалдели, забегали по перрону солдаты охраны. Также как до этого во время посадки, пленных гнали из вагона, как на пожар. Их построили в две шеренги у самых путей. Подошли итальянские солдаты в зеленых шинелях, по команде повернулись, поставили карабины с примкнутыми штыками к ногам. Немецкий фельдфебель вручил итальянскому сержанту документы, а потом они вместе пересчитали прибывших. На этом процедура передачи военнопленных была закончена. Их отделили от гражданских ребят и под конвоем карабинеров отвели в здание вокзала. Только на следующее утро за ними пришел грузовой «Фиат».

До Пьяченцы военнопленных везли около двух часов. Разместили на окраине города в деревянном, оборудованном нарами бараке. В полдень пришел сержант и приказал всем сдать гимнастерки и брюки. Взамен выдали солдатские широкие шаровары и куртки из серой непромокаемой ткани. Тем, у кого была рваная обувь, дали «скарпы» - альпинистские ботинки с шипастыми подметками, окованными по ранту металлическими скобами. На обед итальянские солдаты принесли в термосе вполне съедобный суп и по 400 граммов хлеба. Копылову было странно не слышать грубых, заставлявших вздрагивать окриков, выходить из барака, не опасаясь полицейских дубинок.

Новость о том, что привезли русских пленных, быстро распространилась среди жителей соседних улиц. Вечером у барака собралось много женщин с детьми, стариков. Они пришли специально посмотреть на «руссо». Многие пришли не с пустыми руками. Кто прихватил с собой кусок сыра, кто – пшеничный хлебец, а то и просто ломтик кукурузной поленты. Солдаты охраны смотрели на это спокойно.

Первую ночь на новом месте Игнату спалось хорошо. Под ним лежал набитый свежей соломой матрац, он укрывался широким теплым одеялом. Ему приснилось, что он едет в поезде, и проводник на остановках называет знакомые станции: Лиски, Евдаково, Подгорное. До него внезапно доходит мысль, что следующей будет Россошь, и ему нужно готовиться к выходу. Он спешит, ищет свой вещмешок, а женщина в железнодорожной фуражке равнодушно сообщает, что станцию Россошь поезд пройдет сходу. Игнат бегом бросается к выходу. В проходе ему мешают люди, чемоданы, узлы. Он расталкивает пассажиров, ногами расшвыривает по сторонам вещи. Наконец, добирается до двери, рвет ее на себя, а она как привинченная, не подается даже на миллиметр. Игнат в бессильной ярости бьет по двери кулаком и вдруг слышит у себя за плечом спокойный голос: «Нажми красную кнопку». Он тут же находит ее, давит большим пальцем, и дверь сама распахивается перед ним. В дверном проеме мелькают большие, закругленные сверху окна вокзала. Копылов зажмуривает глаза и прыгает вниз. Его тело становится невесомым. Он со страхом ждет столкновения с землей и… просыпается от громкого крика. Посреди барака стоит, расставив ноги, розовощекий коротышка-сержант и орет непонятную команду. Игнату досадно, что ему не дали досмотреть интересный сон. Хоть во сне бы на родной земле постоял…

Солнце еще не взошло, и все вокруг было покрыто серым предрассветным маревом. У барака уже стоял вчерашний «Фиат». Сели на боковые скамьи по восемь человек. Крайние места у заднего борта заняли итальянские солдаты с карабинами. На выезде из города автомобиль с военнопленными пристроился к колонне грузовиков. Они несколько часов ехали по Ломбардской низменности. Справа и слева убегали назад виноградники, фруктовые сады, опустевшие к осени поля. На окраине Милана колонна свернула к цементному заводу. Машины проехали на заводской двор и остановились у складов. Игнату и его товарищам пришлось грузить цемент до темна. Под крышу барака в Пьяченцу вернулись поздно ночью.

На следующее утро их повезли в другом направлении. Колонна вначале двигалась по автостраде до Модены, а потом повернула к Апеннинам. Узкими улочками небольшого города Сассуоло выехали на его юго-западную окраину. Здесь стояло несколько складских помещений, а сразу за ними на склоне, спускавшемся к реке Секкья, рос старый фруктовый сад. Опять грузили цемент. Военнопленные работали не спеша, с прохладцей. Молодой общительный шофер «Фиата» вчера им объяснил, что цемент повезут в Кремону, где несколько дней назад американцы разбомбили какой-то важный объект и теперь его спешно восстанавливали. Один из охранников куда-то ушел. Его напарник сидел под навесом в тени, равнодушно поглядывая на работавших пленных. Вскоре возле складов собралось много местных жителей, которые пришли посмотреть на русских. Среди них выделялся широкоплечий, средних лет итальянец. Он пытался завести разговор с военнопленными, но они не понимали языка. Наконец, ему попался Виктор Дубиковский, который до войны учительствовал и немного знал латинский язык. Они отошли с итальянцем в сторону и долго о чем-то беседовали. Ребята уже стали недовольно поглядывать на Дубиковского – мол, пора бы уже и наговориться, а то они мешки с цементом таскают, а он прохлаждается. Заметив это, итальянец попрощался и ушел, а Виктор вернулся к работе. Он был необычно сосредоточен, и до конца погрузки не проронил ни слова. Как и прошлый раз, цемент повезли в Кремону, а пленные вернулись в Пьяченцу в свой барак.

После ужина, когда часовой закрыл наружную дверь на засов, Виктор Дубиковский собрал всех товарищей у своих нар для серьезного разговора. Он начал не сразу. Было заметно, что ему трудно начинать разговор. В этом бараке на чужой земле они собрались по воле неблагоприятно сложившихся чрезвычайных обстоятельств. У них, по сути, не было времени хорошо познакомиться друг с другом, но их сближало то, что все они были сыновьями одной большой Родины. Сибиряки Иван Суслов и Алексей Баранов, воронежцы Илья Великодный и Игнат Копылов, рязанец Иван Горностаев, Уроженец Смоленской области Михаил Плющев – все они теперь считали себя земляками.

- Ну, чего тянешь, говори, зачем собрал, - первым нарушил молчание нетерпеливый Илья.

- Вы все видели, как я у складов с тем человеком разговаривал. Знаете, что он нам предлагает?

Все настороженно глядели на Виктора. Он помедлил, проглотил застрявший в горле комок и сказал:

- Организовать побег. Положение у фашистов в Италии сейчас непрочное. Муссолини арестован, армия разбегается по домам. Он зовет нас идти с ним в горы к партизанам.

- А сам-то он, что за человек? Можно ли на него положиться в таком деле? А если он подосланный, провокатор? – засомневался Баранов.

- Полностью, сами понимаете, поручиться за него не могу. Показывал он мне свой партбилет Итальянской компартии. Зовут его Джузеппе Барболини, больше мне ничего не известно.

- А когда он предлагает бежать? – поинтересовался Великодный.

- Не позже, как завтра. Мы опять поедем в Сассуоло. После погрузки цемента нам нужно упросить охранника разрешить сходить к реке помыться. Она там сразу за складом протекает. Место глухое, прикончим конвоира и на ту сторону реки, а оттуда до гор – рукой подать. Итальянец обещал подойти к складу, чтобы узнать о нашем решении, и, в случае согласия на побег, договориться, где он нас будет ждать. Мое, ребята, личное мнение: нужно решаться, пока не поздно. Сейчас мы вроде бы живем в сносных условиях, но так долго не протянется. Поездим еще несколько дней за цементом, а потом нас снова в какой-нибудь лагерь запрут. По мне, так лучше под пули, чем снова за колючую проволоку возвращаться.

Дубиковский кончил и молча ждал, что ответят товарищи. Никто не торопился высказываться. Предложение итальянца застало всех врасплох. Они же здесь всего два дня и, как следует, даже осмотреться не успели. И вот тебе, нужно сразу на такое решаться…

- Что притихли? – первым подал голос Великодный. – Виктор дело говорит, нужно тикать, пока есть возможность. Мы с Игнатом готовы идти с тобой, Дубиковский.

- Нет, если бежать, то нужно всем сразу, а не вразброд. Иначе, провалим дело, - резонно заметил Суслов.

- Эх! Где наша не пропадала, всем, так всем, - поддержал Суслова Алексей Баранов.

И тут всех как будто прорвало. Перебивая друг друга, каждый хотел высказать по этому поводу свои соображения. Вместо серьезного разговора начался галдеж.

- Хлопцы, тихо! – призвал всех к порядку Дубиковский и показал рукой на входную дверь барака, за которой находился часовой. – Будем считать, что вопрос решен окончательно. Завтра я скажу о нашем решении Барболини. Мы же должны вести себя, как обычно, и ни слова больше о побеге. А теперь давайте спать.

Пленные разошлись по своим нарам. Игнат долго лежал, сверля темноту открытыми глазами. Его переполняло тревожное ожидание.

ПОБЕГ

Утром пришло под погрузку не восемь, как раньше, а только шесть машин. Несмотря на ранний час, на автостраде было оживленно. Пришлось обгонять несколько воинских автоколонн. В бронетранспортерах и грузовиках сидели немецкие солдаты. По всему было видно, что гитлеровское командование проводило большую переброску своих войск.

В Соссуоло приехали около одиннадцати. Подогнали под складской навес три машины и начали погрузку. Работали с необычным азартом, не разгибая спин. Предстоящий очень рискованный замысел, будто всех наэлектризовал. Карабинеры-охранники стояли в отдалении, удовлетворенно поглядывая на работающих пленных. Опять пришли поглазеть жители, и снова среди них оказался плечистый итальянец. Во время короткого перекура Дубиковский улучил минутку, чтобы переговорить с ним. Вернулся он явно удовлетворенный встречей и сказал товарищам только два слова: «Все в порядке».

Время перевалило за полдень. Три нагруженных грузовика уже выехали со складского двора и стали один за другим у тротуара. Недалеко находилось кафе, и водители пошли туда подкрепиться, выпить стаканчик вина. К ним присоединился и один из карабинеров. Во дворе с пленными остался только его напарник. Две машины уже были полностью нагружены, оставалось только закончить погрузку последней.

Дубиковский бросил в кузов мешок, отошел в сторонку, сбил ладонями с плеч цементную пыль и направился к карабинеру. Копылов видел, как Виктор, улыбаясь, что-то говорил охраннику. «Просится на речку», - догадался Игнат. Итальянец вначале не соглашался, показывал на недогруженную машину, но Дубиковский не отступал, доказывал, размахивал руками. Потом они вместе с охранником подошли к складу. Виктор громко скомандовал:

- Кончай, ребята, идем мыться. Догрузят машину Копылов, Великодный и Иванов.

- Вот тебе и яйца – сырые, а крутятся, - недовольно отозвался Великодный. – А мы как же?

Он вопросительно уставился на товарищей, уходивших с карабинером вглубь двора, где был проход в сад. Последним мимо остававшихся грузчиков прошел Суслов, успевший бросить:

- Хлопцы, полундра! Задержитесь несколько минут и айда за нами. Сбор на той стороне речки.

Двор опустел. Игнату показалось, что стало так тихо, как бывает перед грозой. Они продолжали работать, то и дело, озираясь по сторонам. Ведь водители и другой охранник могли в любую минуту вернуться из кафе. Нервничая, Илья неудачно бросил мешок. Зацепившись за борт кузова, он упал на землю, лопнул, посыпался цемент. Великодный зло чертыхнулся:

- Игнат, пошли отсюда скорее. Больше не могу.

Сразу за складскими зданиями начинался старый, заросший бурьяном сад. Вышли на какую-то тропинку и по ней спустились к реке. На берегу, ниже и выше по течению – ни души. Куда же они пропали? Но раздумывать было некогда. Пошли вдоль реки ускоренным шагом, с трудом удерживая себя от желания перейти на бег. Росший на берегу кустарник, хорошо укрывал Копылова и его товарищей от постороннего взгляда, но он же затруднял движение. От быстрой ходьбы, волнения, неизвестности беглецы скоро выдохлись. Следов своих товарищей они нигде не находили. Возможно, те пошли в другую сторону, или уже переправились через речку. Решили, что дольше мчаться, сломя голову, нельзя. Нужно передохнуть, осмотреться. Поблизости было нагромождение крупных валунов.

- Давайте тут остановимся, - предложил Игнат.

Великодный и Иванов не возражали. Легли за камнями на прибрежный песок, прислушались, - погони вроде бы не слышно. Солнце спускалось к горам. От камней на берег ложились угольно-черные тени.

В этом месте они пролежали, пока не стемнело.

- Ну, где их теперь искать, куда идти? – сокрушался Илья. – Мы же, как слепые котята, местности не знаем, языка тоже.

- Давайте переберемся на другой берег, а там видно будет, - предложил Копылов.

В ночной темноте река плескалась у ног, масляно поблескивая волнами, поднимая пенистые буруны у валунов. Игнату она показалась неширокой. Первым попытался преодолеть водную преграду Илья. Он размашисто зашагал с камня на камень, и Копылов сразу потерял его из виду. На берегу Игнат прихватил корявую палку. Ею он мерил глубину впереди себя, проверял устойчивость валунов. Копылов добрался уже до середины реки, когда послышался тяжелый всплеск.

- Игнат, тону! – Донесся из темноты голос Великодного.

Не примериваясь, Игнат бросился вперед на выручку товарищу.

- Где ты, Илья? Давай руку.

Великодный уже успел хлебнуть студеной воды. Он барахтался в потоке, уцепившись руками за большой камень. Копылов крепко схватил руку тонувшего и изо всех сил потащил его вверх, усадил задыхающегося, отплевывающегося Илью на камни и сам, обессиленный, опустился рядом. Переправляться дальше они не решились. Впереди кипел, бурлил речной поток, и в темноте невозможно было разглядеть ни одного подходящего валуна, чтобы использовать его как опору для следующего шага. Пришлось возвращаться обратно.

- Пошли вдоль реки. Должен же тут хоть какой-нибудь мост быть, - не попадая с зуба на зуб, предложил Великодный.

- А если на мосту охрана? – засомневался Копылов.

- Какая там охрана? Будут тебе карабинеры в такую темень и холодину на мосту торчать. Давно, наверное, в кабаке винцо потягивают. Пойдемте скорее, а то я околею, - взмолился мокрый, трясущийся Илья.

Они прошагали вдоль берега километра три, прежде чем увидели мост. Копылов попросил Великодного и Иванова подождать, а сам поднялся на предмостную насыпь. На их счастье охраны на мосту не оказалось. Игнат перешел на другую сторону и негромко свистнул своим товарищам. За рекою стояло несколько домов. В одном из них сквозь щелястые ставни пробивался тусклый свет.

- Пойдемте, посмотрим, что там. Может, погреемся или про дорогу узнаем, - попросил товарищей Илья.

Здание было небольшое, над входом прибита вывеска, а широкое окно первого этажа закрыто металлической шторой. Непонятно, то ли лавка, то ли ресторанчик. Рискнули постучать. За дверью послышались шаги, звякнул запор. Хозяин заведения сначала испугался необычных ночных посетителей, но, когда услышал, что перед ним «руссо», сразу засуетился, впустил в дом и усадил за стол. Это действительно была небольшая остерия, куда любят заглядывать итальянцы, чтобы выпить стаканчик вина и поболтать на досуге. В зале стояло еще несколько столов с перевернутыми после уборки стульями. У противоположной от двери стены за стойкой поднимался буфет, уставленными бутылками с броскими, яркими этикетками.

Увидев мокрую одежду Великодного, хозяин притворно съежился, поднял плечи и запричитал:

- Фредо, фредо, фредо!

Потом подмигнул и с таинственным видом прошептал:

- Руссо скаппаре? Скаппаре монтаньи?

Игнат и его товарищи уже знали, что по-итальянски «скаппаре» означает убегать, а «монтаньи» - горы.

- Как же быстро он нас раскусил, - удивился Илья.

Хозяин сходил к буфету и принес оттуда большую бутылку, из которой налил всем по половине стаканчика, и спросил:

- Баста?

Вместо ответа Великодный показал ему жестом, что хорошо бы еще добавить. Итальянец попытался отговорить своих полуночных гостей:

- Это же граппа, спирито!

Но все же долил стаканчики до краев и с интересом уставился на беглецов. Игнат ощутил с удовольствием, как жгучая жидкость легко вошла в него и приятным теплом разлилась по всему телу. Илья выпил свою порцию одним глотком, и, протянув стаканчик итальянцу, попросил добавить еще. Хозяин посмотрел на Великодного почти с ужасом и начал энергично возражать:

- Баста, баста!

Он качал головой, говорил «морире», закрывал глаза и складывал руки на груди. Илья молча держал стаканчик, смотрел на бутылку, и в его взгляде было столько грусти, что итальянец сдался, махнул рукой и налил всем еще по полному стаканчику.

Потом хозяин отнес бутылку за стойку, вернулся к столу и загадочно улыбнулся. Он начал объяснять, подкрепляя слова жестами, что ему нужно отлучиться, но совсем ненадолго. Копылов не знал, верить ли итальянцу или нет. Он не очень бы удивился, если бы узнал, что тот пойдет за карабинерами. Но пережитое за день и выпитая натощак граппа, такой непомерной тяжестью навалились ему на плечи, что сделали его совершенно равнодушным к происходящему. У него и его товарищей просто не было сил противиться уходу итальянца.

Но хозяин остерии не обманул своих нежданных гостей. Он вернулся очень скоро с мужчиной, одетым по-крестьянски, и сказал, чтобы «руссо» шли за ним. Выйдя из дома, они пошли вслед за проводником сначала по большой дороге, а потом свернули на проселок. Спустя час, впереди в темноте забелел высокий каменный дом, окруженный хозяйственными постройками. Слышно было, как за стенами хлева вздыхали коровы. Игнат догадался, что итальянец привел их на ферму. Крестьянин вместе с Великодным пошли вглубь двора и принесли оттуда лестницу, по которой беглецы поднялись на чердак коровника. Проводник подал им одеяла, хлеб, сыр, большую бутылку вина, взял с собой их мокрую одежду, сказал «боуно ноте» и ушел в дом.

Копылов никак не мог раскрыть глаза, хотя отчетливо чувствовал, что его кто-то трясет за плечо. В чердачном окне серело предрассветное небо. Итальянец принес Копылову и его спутникам высушенную одежду и попросил быстрее собираться. Потом он проводил их до небольшого мостика, указал на видневшееся вдали небольшое село и объяснил, что в нем нет фашистов и нет «тедеско», то есть немцев и, что там им скажут, как найти в горах партизан.

Когда Копылов, Великодный и Иванов подходили к селению, уже совсем рассвело. На просторном дворе крайнего дома две женщины доили коров. При виде незнакомых мужчин они оторвались от работы, но Игнат не заметил, на их лицах испуга. Женщины смотрели на пришельцев с откровенным любопытством.

Илья взял на себя роль переводчика. Он кое-как выговорил те три слова, которыми вчера вечером их встретил хозяин остерии: «руссо, скаппаре, монтаньи». И женщины все поняли. Та, что была моложе, сразу поднялась, взяла подойник, налила в большую кружку молока и протянула ее Великодному со словами:

- Прего, компаньо (пожалуйста, товарищ).

Тут Илья вспомнил еще одно очень важное итальянское слово «манджаре» - кушать.

- Уно моменто, - сказала старшая хозяйка и ушла в дом.

Она вскоре вернулась, держа в одной руке сковороду, а в другой – корзину с яйцами. Прямо на земле под треногой развела огонь и принялась жарить яичницу.

О появлении русских жители небольшого селения узнали в течение нескольких минут. Во дворе начали собираться любопытные. Пришел итальянец на костылях. Хозяйка указала Копылову на него и объяснила, что он воевал в России и «парло руссо», то есть говорит по-русски. Когда мужчина на костылях заметил, что на него обратили внимание, он смущенно заулыбался и медленно, почти по слогам сказал:

- Здра-вст-вуй-те.

Игнат сразу спросил его о партизанах. Итальянец погасил улыбку, пожал плечами, мол, кто его знает.

- В России, где воевал? – задал вопрос Великодный.

Итальянец не сразу понял, о чем его спрашивают. Обвиснув на костылях, он напряженно что-то припоминал минуту - другую, а потом, выпрямившись, начал быстро перечислять названия городов и сел. В его произношении они звучали непонятно, но Копылову послышалось название, похожее на Кантемировку.

- А еще, еще вспомни, в каких селах пришлось бывать недалеко от Кантемировки.

- Михайловка, Александровка, Лизиновка… Мы телефонную связь тянули от Миллерово в Россошь к штабу корпуса альпинов.

- Эге, да ты почти мой земляк, - обрадовался Игнат. – Я же родом из Лизиновки, моя семья, родители там живут.

Итальянец тоже повторил слово «земляк, земляк» и похлопал Копылова по плечу. Он хотел еще что-то рассказать, но никак не мог вспомнить подходящих русских слов. Ему с трудом удалось растолковать, что под Кантемировкой сначала «бум, бум «Катюша», потом танки «руссо», и они «тикай».

- А ногу когда потерял?

- Ногу после, когда «скаппаре» в Валуйки. «Фредо, фредо, руссо мороз».

- Не мороз, а Муссолини виноват в том, что ты без ноги остался, - возразил итальянцу Великодный. – Если бы ты сам по себе ко мне в гости приехал зимой, я бы тебя в валенки обул. А то ваш толстопузый фашист погнал тебя в ботиночках Россию завоевывать. Дома бы сидел, так ноги целы были. Вам бы сразу этих гадюк фашистов придушить, а вы ушами хлопали. А теперь эти ублюдки всю Европу захватили и на нашу землю позарилась.

Итальянец только поддакивал, не в силах вникнуть в смысл, высказанного Ильей монолога.

- Ну, как же нам с вашими партизанами увидеться? – снова спросил Игнат.

Ответить итальянец не успел. Во двор вбежала женщина и срывающимся от волнения голосом закричала:

- Мама миа! Тедеско! Немцы!

У Копылова похолодела спина между лопатками, и все внутри опустилось. «Неужели погоня?» - мелькнула мысль. Великодный заметался по двору и, увидев огромную винную бочку, нырнул в нее с ловкостью спортсмена. Копылов бросился к небольшой роще. Он уже добегал до ее опушки, когда услышал за спиной знакомый, нарочито огрубленный голос:

- Стой! Куда тебя несет нелегкая?

Игнат оглянулся и глазам своим не поверил: его догонял сибиряк Иван Суслов. Обнялись на радости, что, наконец-то, встретились, и пошли обратно в селение. А там уже вся группа беглецов собралась вместе с Барболини.

- Копылов, ты, что же один здесь? Вас же трое оставалось? – поинтересовался Дубиковский.

Игнат улыбнулся и, молча, указал рукой на винную бочку. Ребята сразу поняли, в чем дело. Подкрались, заглянули в бочку, а на дне ее Илья сидит, скорчившись, ни жив, ни мертв. Дубиковский подергал его за шапку:

- Эй, ты, Диоген, вылезай на свет божий.

Под дружный смех товарищей смущенный Илья покинул свое убежище. Тут и Иванов объявился, он с перепугу заперся в курятнике. Его появление всех еще больше развеселило, разгоготались хлопцы, как жеребцы стоялые. Один Барболини остался серьезным, подал знак рукой, мол потише, товарищи, рано еще веселиться. Подошел к Виктору Дубиковскому и попросил объяснить всем, что до места, где укрывается партизанский отряд еще далеко. Впереди им предстоит преодолеть серьезное препятствие, большую дорогу, по которой почти непрерывно движутся на юг немецкие моторизованные колонны. Оставаться в этом селении до наступления темноты тоже опасно. Бежавших пленных уже наверняка ищут по всей округе, и карабинеры могут нагрянуть сюда в любую минуту. Барболини приказал выделить людей для наблюдения за дорогами, а сам пошел переговорить с жителями селения. Вернулся быстро, явно довольный.

- Товарищи, собирайтесь, сейчас выходим.

Итальянец нанял старуху с небольшой отарой овец. Она все время шла метров на триста впереди группы. Когда пастушка замечала что-либо подозрительное, поднимала руку вверх, и тогда следовавшие за ней семнадцать мужчин спешили спрятаться в придорожных кустах, за камнями или в овраге. Так они шли, пока не услышали густой гул автомобильных моторов. Вдоль дороги вытянулся невысокий, покрытый выгоревшей травой бугор. Старуха с овцами поднялась на его гребень, а те, кто шел за ней, залегли внизу. Наконец затих шум последней машины. Пастушка еще раз посмотрела по сторонам и махнула платком. Открытое пространство преодолевали бе-гом. Сразу за дорогой начинался лес. Чем дальше углублялись в лес Копылов и его товарищи, тем он становился реже. Могучие дубы росли свободно, высоко поднимая к солнцу свои раскидистые кроны.

Неожиданно русских военнопленных остановил строгий окрик:

- Ки вола? Кто идет?

Барболини вышел вперед и назвал пароль. Лес, казавшийся пустынным, сразу ожил. Из-за стволов деревьев вышло человек двадцать партизан. На шее у каждого из них был повязан красный шарф – отличительный признак бойцов итальянского сопротивления. На их лицах Игнат увидел добрые приветливые улыбки. Они радовались прибытию пополнения. Партизанам хотелось сделать для русских товарищей что-нибудь приятное – подарить что-либо, угостить сигаретой.

Партизанский командир не склонен был затягивать эти проявления чувств. До ночи было еще далеко. На дороге снова загудели моторы немецких автомашин и бронетранспортеров. Барболини решил, не мешкая, уводить людей подальше от опасного места.

Партизанская база располагалась высоко в горах. Первый подъем Копылову дался нелегко, да и многие его товарищи чувствовали себя в этом переходе неважно. Казалось, этому восхождению не будет конца. Ноги тяжелели, в висках стучало, легким не хватало воздуха.

Поднимались на гору Гомболу. На самой ее вершине виднелась каменная постройка – не то крепость старинная, не то монастырь. Когда Игнат смотрел вниз, начинала кружиться голова. Там, глубоко под ним, на дне каменной пропасти серебристой змейкой извивалась горная речушка.

В расположение партизанского отряда добрались после захода солнца. Для ночлега русским отвели «каппану» - постройку в виде большого шалаша, в которой крестьяне-горцы сушат сено. Два дня Копылов и его товарищи отдыхали, отсыпались, а на третий к ним пришел партизан. Вначале подумали, что это итальянец, а он прямо с порога заговорил по-русски:

- Здорово, земляки! Моя фамилия Соловьев. Живо собирайтесь, я вас на Святую Джулию поведу. Тут рядом еще одна гора есть, немного повыше этой будет. Вы, ребята, сразу по горам топать привыкайте. Партизана, как и волка, здесь ноги кормят и от смерти спасают.

- А голова как же? Ее что теперь в расчет не принимают? – поинтересовался Илья Великодный.

- Голова вещь тоже нужная. Если в ней все шарики на месте, она ногам здорово помогает. Но, сам посуди, что есть голова без ног – чистая философия и только. Так что перво-наперво береги, друг, ноги.

ЗИМА В АПЕННИНАХ

Осенью 1943 года партизанское движение в Италии только зарождалось. Незадолго перед тем, как Копылов и его товарищи бежали в горы, коммунист Джузеппе Барболини собрал для борьбы с гитлеровцами и итальянскими фашистами небольшой отряд патриотов из города Сассуоло. Это был первый партизанский отряд в провинции Модена. Начало было очень трудным. Слабо вооруженные, плохо одетые, не имевшие никаких запасов продовольствия, люди решились выступить против вымуштрованных и хорошо обеспеченных полков Гитлера и Муссолини.

Первые месяцы партизанам отряда Барболини пришлось пережить немало невзгод. Осенние Апеннины встретили их неприветливо. Лесов в этих горах мало. Повсюду, куда не глянешь, поднимались обнаженные скалы, только кое-где покрытые жесткой травой или кустарником. С октября почти непрерывно шли дожди, и по оврагам, которыми изрезаны склоны гор, почти постоянно неслись грязные бурные потоки. Вскоре партизаны почувствовали суровое дыхание зимы, которое в горах начинается раньше, чем в долинах. Выпал снег, ударили морозы. Игнату Копылову казалось, что никогда раньше он не страдал так от холода, как в Апеннинах. У отряда не было постоянной базы. Приходилось все время кочевать среди окутанных свинцовыми облаками горных вершин. Ночевали под двускатными крышами капанн, в ветхих закопченных крестьянских сыроварнях. Питались, чем придется: то каштанами, то кукурузной похлебкой. Но и в таких сложных условиях партизаны не сидели, сложа руки. Игнат со своими товарищами не раз ходил на выполнение боевых заданий. В таких случаях им приходилось проходить помногу километров по заснеженным горным тропам. Копылов в своем вещмешке нес самодельные мины. Их искусно мастерил из немецких и итальянских гранат Иван-минер. Позже им стали доставлять взрывчатку по воздуху союзники, а на первых порах приходилось обходиться тем, что добывали в бою. Фамилию партизанского подрывника Игнат не запомнил, но в отряде все его звали «Иван-минер» или «Иван-сапер». Этот грузный, медлительный в движениях человек никогда не терял самообладания. Своей манерой поведения, своим внешним обликом он как бы подчеркивал исключительную опасность того дела, которым занимался, где даже самая маленькая ошибка могла стоить жизни.

На горных дорогах, под колесами вражеских машин Ивановы мины срабатывали безотказно, а в способах их установки его изобретательность была неистощима. Бывали случаи, когда, выполнив задание, группа не успевала засветло вернуться в расположение отряда, и на отдых приходилось устраиваться там, где партизан заставала ночь. Старались выбирать среди скал малодоступное место, а подходы к нему Иван прикрывал надежно своими минами. Отпадала нужда выставлять охрану. Многокилометровые переходы буквально изматывали людей, и поэтому во время ночного отдыха все мертвецки спали.

Копылову приходилось участвовать и в ночных вылазках за продовольствием. Заранее выбирали какое-нибудь крупное хозяйство, принадлежавшее члену фашистской партии. Дома таких бонз обычно охранялись карабинерами, и поэтому было очень важно в первую очередь без лишнего шума снять охранников. Реквизированные продукты грузили на мулов и старались до рассвета уйти в безопасное место.

Партизаны поддерживали тесную связь с населением. Итальянские крестьяне укрывали их от карателей, делились с ними продуктами и одновременно были их глазами и ушами. Сочувствие и помощь простых итальянцев дали возможность партизанам выдержать испытания суровой зимы.

Когда весеннее солнце растопило снега на вершинах горных хребтов, приток добровольцев в партизанские отряды возобновился. Покрываясь листвою, леса становились более надежным убежищем для народных мстителей. Гарибальдийские отряды начали действовать активнее. Они устраивали на дорогах засады, нападали на немецкие посты, разоружали и уничтожали фашистские гарнизоны в горных селениях. Партизаны нападали на тюрьмы, освобождали своих товарищей, военнопленных, которые тоже брались за оружие. Соседние отряды устанавливали между собою связь, объединялись в партизанские бригады. Отряд Джузеппе Барболини в это время тоже вырос в бригаду. На территории соседних провинций Реджо-Эмилии и Модены теперь действовало несколько таких гарибальдийских соединений. Весной 1944 года им удалось разгромить вражеский гарнизон в Черредоло, освободить селения Вилла Миноцца, Тоано, Куара. Горный район, контролируемый партизанами, значительно расширился.

РУССКИЙ УДАРНЫЙ БАТАЛЬОН

«Действия советских партизан, воевавших в про-
винциях Модена и Реджо-Эмилия, доставляли
много хлопот гитлеровцам и итальянским фа-
шистам».
М. Галлени. Советские партизаны в италь-
янском движении сопротивления. М., 1970,
стр. 170.

«Они сражались почти во всех отрядах, бригадах
и дивизиях Корпуса Добровольцев Свободы и в
ряде случаев командовали партизанскими отря-
дами. Так, в Эмилии- Романье «Русский баталь-
он» под командованием В.Я. Переладова объеди-
нял свыше 100 советских граждан».
История второй мировой войны 1939-
1945 годов. М., 1979, т. 10, стр. 289.

В рядах гарибальдийцев Эмилии и Модены насчитывались тысячи бойцов. Среди них было немало советских людей. Они хорошо проявили себя в весенних боях 1944 года. Поэтому партизанское руководство провинций, куда входили Армандо (этот псевдоним принадлежал бывшему интербригадовцу республиканской Испании Марио Риччи), Давиде (Освальдо Поппи) и Джузеппе Барболини, решило создать отдельный русский ударный батальон. Командиром этого батальона избрали москвича Владимира Орлова. Итальянцы называли его «капитано Владимиро», а в действительности под этим именем воевал офицер Советской Армии Владимир Яковлевич Переладов.

Батальон только назывался «русским», а на самом деле он был многонациональным по своему составу. «В отряде, кроме русских, - писал в своих воспоминаниях бывший комиссар этого батальона, ленинградец Анатолий Макарович Тарасов, - были украинцы, белорусы, грузины, татары, были два англичанина, несколько сербов, чехи и один австриец. В русском отряде сражались смелые итальянские друзья – Освальдо Кло, по кличке «Болоньезе», Иморо (Аугусто Туллега). Вместе с отрядом работали бесстрашные девушки – разведчицы. Одну звали Аурора Баскиери…

…Русский партизанский отряд должен был находиться в непосредственном распоряжении штаба партизанского корпуса и выполнять особо ответственные задания…».

Игнат Копылов тоже попал в состав Русского батальона. Он оказался в одном взводе со своими товарищами. После побега из города Сассуоло они старались держаться вместе. Взводный тоже у них был свой – сибиряк Иван Суслов.

Копылову нравился Владимир Переладов. С бойцами комбат вел себя просто, без показного командирского чванства. Он строго пресекал проявления партизанской расхлябанности, но никогда не опускался до мелочной придирчивости. Его распоряжения были всегда продуманы и четки. Кое-кому из партизан пришлось вспомнить, что такое воинская дисциплина.


РЕСПУБЛИКА МОНТЕФЬОРИНО

В январе 1944 года на Апеннинский полуостров высадились войска союзников. 4 июня они вошли в Рим. После освобождения столицы в Италии было создано единое главное партизанское командование, а все гарибальдийские бригады были объединены в Корпусе Добровольцев Свободы.

В июне партизаны Модены и Реджо-Эмилии окружили большое горное селение Монтефьорино. Каменные дома уступами поднимались к вершине горы, на которой стояла старинная крепость Рока ди Монтефьорино. У подножия этой горы сходились очень важные дороги для оккупировавших Италию немецких войск и их союзников итальянских фашистов. Чтобы сохранять контроль над этими дорогами, оккупанты разместили в селении крупный гарнизон. Партизанское командование решило освободить Монтефьорино. Вражеский гарнизон селения сопротивлялся упорно. «Однако желание партизан выполнить приказ командования, - писал в «Записках русского гарибальдийца» В.Я. Переладов, - было столь велико, что никакие усилия неприятеля спасти положение, не могли их остановить.

Сначала, в результате успешной атаки, партизаны заняли сам городок… Но в замке, стоящем несколько на отшибе, на самой вершине горы укрылось около 100 чернорубашечников. Трое суток враг отбивал все атаки. Он надеялся, что к нему скоро подоспеет помощь из г. Модены…

На четвертые сутки среди белого дня, когда фашисты меньше всего ожидали нашей атаки, мы, обложив крепость со всех сторон, пошли на штурм. Сначала ударная группа внезапным броском прорвалась под крепостные стены замка. Остальные партизаны вели прицельный огонь по всем окнам-амбразурам. Таким образом, когда началась новая атака, фашисты почти не смогли на нее ответить. Ударная группа партизан с криками «аванти» и «ура» пошла на приступ. Партизаны быстро вбежали в «мертвую зону». Кто-то швырнул противотанковую гранату под крепостные ворота,… несколько смельчаков ринулись в образовавшийся проем. Фашисты не успели опомниться, как итальянские и русские партизаны были уже повсюду… Фашистский гарнизон капитулировал. Замок Рока ди Монтефьорино стал партизанским, над ним взвился трехцветный национальный флаг Италии».

Овладев Монтнфьорино, партизаны завершили освобождение значительной территории, расположенной к югу от реки Секкья. Она занимала свыше 1000 квадратных километров. На границе свободной зоны партизаны создали цепь заградительных постов, ввели пропускную систему. Так была создана партизанская «Республика Монтефьорино», получившая свое название от самого крупного и наиболее важного по расположению населенного пункта.

В горной республике без фашистов дела шли неплохо. Крестьяне работали на своих нивах, партизаны помогали крестьянам, а те в свою очередь активно выявляли шпионов и предателей. В республике действовало собственное правосудие, коллегиально решались вопросы распределения продовольствия.

Русский батальон вместе с другими партизанскими объединениями защищал границы республики. Под жилье бойцам русского батальона отвели большой трехэтажный дом в центре Монтефьорино. Теплыми летними вечерами возле дома, где жили русские, было всегда оживленно. Сюда приходили итальянские партизаны, жители селения. Интересовались жизнью в Советском Союзе, радовались успешному наступлению Красной Армии на Восточном фронте. Старики рассказывали об альпийском походе Суворова, память о котором в итальянских семьях передавалась от поколения к поколению. Им нравилось также послушать, как «руссо» поют свои широкие, задушевные песни. А если запевали известную всем песню о Катюше, с удовольствием подпевали.

Лица боевых товарищей Копылова в такие минуты становились задумчивыми. Мысли их обращались к далеким селам и городам России, где у каждого остались родные, любимые, близкие. Игнату тоже вспоминалась Лизиновка, отец с матерью, жена, дочери. Как они там, что с ними? Доведется ли свидеться? Больше двух лет не получал он от них весточки. Не было рядом с Игнатом и Ильи Великодного. Разлучился он со своим батарейцем три месяца назад. Командование бригады отметило способности Ильи в делах партизанского снабжения и направило его в интендантский подразделение.

Но не так часто партизанам выпадало счастье отдохнуть в периоды затишья. Жизнь Копылова и его товарищей состояла из почти непрерывных хождений по горным тропам, связанных с выполнением боевых заданий. Игнат не мог слишком сетовать на судьбу. Участвуя в засадах и диверсиях, он не раз попадал в серьезные переделки, но оставался целым и невредимым. Вот только его одежда за зиму и весну изрядно истрепалась.

Как-то Копылов попался на глаза комиссару бригады. Тот посмотрел на него, сокрушенно покачал головой и приказал Игнату следовать за ним. В штабе комиссар выдал Копылову рулон се-рой плотной ткани и рассказал, как найти портниху, которая шила для партизан одежду. Нужный дом Игнат нашел быстро. Его хозяйка оказалась искусной швеей. Она тут же в присутствии партизана раскроила ткань и сшила ему куртку и брюки. Сидя за швейной машинкой, женщина задавала Копылову вопросы. Она поинтересовалась, откуда он родом.

- Из Воронежской области, - ответил Игнат.

- А какая провинция?

- Россошь у нас центр района.

- Женщина прислушалась к названию города, еще раз переспросила. Потом пошла в другую комнату и вскоре вернулась с какой-то бумагой, отыскала глазами в документе нужное слово и прочла вслух: «Россошь». Подошла к Игнату, показала, где это слово написано, и со вздохом объяснила:

- Мио марито (мой муж) похоронен в Россоши.

Некоторое время она сидела, задумавшись, остановив глаза на одной точке. Затем, как бы вернувшись после непродолжительного отсутствия, продолжила разговор вопросом:

- Это правда, что у вас земля совсем черная? Мне муж писал, что в Россоши черная земля.

- Да, у нас чернозем, - подтвердил Копылов.

- Мама миа, мама миа! – удивленно запричитала она, а потом, глядя куда-то мимо Игната, печально сказала:

- Так, значит, он лежит в черной земле?

НАСТУПЛЕНИЕ КАРАТЕЛЕЙ

В июле немецкое командование в Италии направило регулярные войска в Апеннины против освобожденных партизанских районов. Особенно яростные удары оно обрушило на «Республику Монтефьорино», которая располагалась ближе к фронту и держала под контролем необходимые для немецких оккупантов дороги.

Каратели начали наступление рано утром. Партизан в Монтефьорино подняли по тревоге. В первые часы намерения противника и масштабы карательной операции были неясны. Русскому батальону поручили защищать подступы к партизанской столице со стороны Тоано. Направляясь к своему оборонительному участку, бойцы батальона знали только то, что автомобили с немецкой пехотой появились у селения Ла-Гатта. Когда они занимали позиции на правом берегу реки Секкья, на юге у городка Вилла Миноцца в бой уже вступили гарибальдийцы бригады Барболини.

Командир батальона Переладов указал места пулеметчикам, а партизаны заняли позиции среди чахлого кустарника, применяясь к местности. Копылов со своей длинной австрийской винтовкой прилег за большим валуном. Немцы уже перебрались через речку, развернулись в цепь и начали медленно подниматься по склону. Переладов подал команду: «Приготовиться к бою!».

Игнат видел через прорезь винтовочного прицела приближающиеся фигурки вражеских солдат. Они были еще далеко, но волнение уже гнало комок к горлу. На некоторое время партизаны русского батальона затаились, подпуская гитлеровцев поближе.

Копылов вздрогнул от раскатистой пулеметной очереди, за которой последовали нестройные винтовочные выстрелы. Он не услышал команды «огонь» и первый выстрел сделал с опозданием. Его уши заложило от треска и грохота. Немцы быстро приближались, ведя огонь на ходу. Их пули свистели над головой, глухо ударяли о камни и тонко тинькали, срикошетив.

Стреляя, Игнат старался унять волнение. «Не спеши, не суетись», - говорил он сам себе. Выбрал рослого эсесовца, тщательно прицелился. Винтовка сильно толкнула в плечо, но немец продолжал бежать. Быстро перезарядив винтовку, Копылов снова поймал солдата на мушку. Теперь гитлеровец был намного ближе, но выстрелить по нему на этот раз Игнат не успел – немец упал, спрятавшись за камень. Копылов знал, что он не убит и старался предугадать заранее место, где тот возникнет снова. Эсесовец поднялся неожиданно, чуть в стороне от того места, где упал. На конце ствола его автомата замелькал огонек.

- Стреляешь, сволочь! На, гад, заткнись! – выругался Копылов и нажал на спусковой крючок.

Автоматчик, будто наткнулся на невидимое препятствие, резко согнулся в поясе и, споткнувшись, упал лицом вниз. Игнат начал искать другую цель и только теперь заметил, что вражеские солдаты стали быстро уменьшаться. Они бежали обратно, и Копылов понял, что батальон отбил первую атаку. Раньше других огонь прекратили пулеметы. Винтовочные выстрелы затихли не сразу. Разгоряченные боем партизаны, еще некоторое время палили вслед убегавшим карателям.

Прислонившись щекой к прикладу винтовки, Игнат закрыл глаза. На их участке было тихо. Приглушенные расстоянием отзвуки боя доносились с севера со стороны Валлестры. На западе у Виллы Миноццо тоже непрерывно гремело и ухало. Все говорило о том, что фашисты пошли на партизан всерьез и немалыми силами.

Нарастающий, пронзительный свист оборвался гулким разрывом. За ним последовал второй, третий, четвертый. Немцы обстреливали Русский батальон из минометов. Низко летящие осколки брили пересохший кустарник. Копылову хотелось продавить землю телом. Вражеские солдаты опять пошли в наступление, и их минометы прекратили швырять свистящую смерть. На этот раз атакующих было больше, и лезли они упрямее. «Не иначе, как хлебнули шнапса», - решил Игнат. Пулеметчикам пришлось здорово поработать, чтобы гитлеровцы показали партизанам свои спины. Эта атака принесла батальону первую потерю: убили украинца Григория Коноваленко. До этого были только раненные.

К вечеру стало известно, что немцы прорвались у городка Вилла Миноцца. Если их не удастся остановить, то уже через несколько часов они смогут выйти в тыл Русскому батальону. Чтобы из-бежать окружения, партизаны с наступлением темноты без шума оставили свои оборонительные позиции и отошли к Тоано.

Рано утром Русский батальон занял оборону на склоне высокой горы. Не успели партизаны, как следует оглядеться на новом месте, а каратели уже тут как тут. Сверху хорошо было видно, как они накапливались для атаки в небольшой каштановой роще. Когда немецкие солдаты начали подниматься по склону, у Копылова зарябило в глазах. «Да, густо их сегодня. Хватит ли патронов на такую ораву?» - засомневался Игната.

Навстречу атакующим дружно ударили партизанские пулеметы. Огненные трассы прошили чистый горный воздух. Близко подпускать немцев было опасно. Их слишком много, и огневых средств батальона могло не хватить, чтобы всех сразу отбросить вниз. Вражеские солдаты были хорошо обучены. Они быстро рассыпались по склону и стали подниматься короткими перебежками, прячась за камнями и неровностями местности. Одновременно каратели вели огонь по обороняющимся партизанам.

Копылову трудно было заставить себя поднять голову над бруствером своего неглубокого окопчика, но он переборол страх, холодной змеей заползавший в его душу. На фронте ему не раз приходилось видеть, как во время боя панически метались, не находили себе места те, кто терял контроль над собой. Потерять мужество в бою было равносильно гибели. Игнат ждал с нетерпением, когда захлебнется вражеская атака, но немцы на этот раз наступали с особым упорством.

Копылов стрелял часто, почти не целясь. У него не хватало воли, чтобы под густым свинцовым градом контролировать себя до конца. Ценой огромных усилий батальону удалось продержаться до наступления темноты. Вечером от товарища Армандо пришел посыльный и вручил комбату приказ об отходе к Монтефьорино. А днем позже бойцы Русского ударного батальона последними покинули «столицу» партизанской республики. Ветер гонял по опустевшим улицам обрывки бумажек, хлопал неприкрытыми ставнями. Еще недавно шумное и многолюдное селение теперь выглядело необитаемым.

Партизаны уходили из Монтефьорино по горным тропам сначала на юг до деревни Боккасуоло, а потом, перейдя на территорию соседней провинции, резко повернули на север. Этим маневром гарибальдийцам удалось обмануть противника и избежать окружения. Они ушли из-под удара полков карателей после того, как нанесли им значительный урон. Центр партизанской зоны переместился в провинцию Модена. Копылов со своими товарищами снова оказался на горе Санта-Джулия, куда они впервые попали после того, как бежали из города Сассуоло.


Кончалось лето 1944 года. Войска союзников наступали, и фронт вплотную приблизился к Апеннинам. Немцам пришлось сдать Флоренцию, Баргу, Кастельнуово ди Графагнану и другие города. Гарибальдийские бригады горных провинций готовились нанести удар по вражеским тылам, чтобы помочь англичанам и американцам преодолеть Апеннины и начать вместе с ними освобождать города и села Поданской равнины. Но армии западных союзников штурмовать горные хребты не спешили.

Гитлеровское командование свою созданную наспех оборону в Апеннинах назвало «Готской линией» и всеми средствами информации рекламировало ее, как неприступную. А само тем временем снимало с этой линии войска и перебрасывало их на Восточный фронт.

Союзники так и не решились в 1944 году осуществить прорыв «Готской линии». Из-за этого партизаны Модены оказались в тяжелейшем положении. Против них были брошены отборные эсэсовские части. Бригадам дивизии «Модена –М», которой командовали Армандо и Барболини, приходилось все время маневрировать в труднодоступных горных районах, уклоняясь от ударов карателей. Преследовать партизан гитлеровцам помогала фашистская шпионская сеть и крупная радиостанция, которая передавала сведения командованию карателей обо всех передвижениях гарибальдийцев.

Партизанские разведчики долго искали эту радиостанцию. Ее удалось обнаружить в бывшей партизанской столице Монтефьорино, снова захваченной немцами. Она была спрятана в подвале двухэтажного дома, принадлежавшего одному местному фашистскому деятелю. Рядом с радиостанцией располагалась казарма для солдат охраны. О распорядке работы радиостанции разведчики узнали от девушки-официантки. Она также сообщила день, когда у немецких радистов намечалось какое-то торжество, и хозяин дома собирался угостить своих постояльцев праздничным ужином. В партизанском штабе решили организовать нападение на радиостанцию во время этой пирушки. Для осуществления задуманного подобрали группу из двенадцати человек. В нее включили шесть итальянских и шесть русских бойцов, в число которых попал и Игнат Копылов.

УДАР ПО РАДИОСТАНЦИИ

На задание группа партизан вышла в полдень. До Монтнфьорино нужно было пройти горными тропами более тридцати километров. Переход выдался нелегким. Бойцам отряда кроме личного оружия пришлось взять с собой два пулемета и ящик гранат. Погода для такой дальней прогулки тоже была неподходящей. Вершины хребтов покрывали серые осенние облака. Всю дорогу моросил мелкий дождик. К намеченному пункту подошли перед самым заходом солнца. Тучи на западе ненадолго расступились, и прозрачный, промытый дождем горный воздух пронзили ослепительно золотые закатные лучи. Они поиграли на красных черепичных крышах, вызолотили кудрявые вершины каштановой рощи и последним аккордом прошлись по толстым древним стенам крепости Рокка ди Монтефьорино. Вечерняя заря быстро померкла в серо-белой облачной пене.

Дом, где размещалась радиостанция, стоял на окраине селения рядом с опушкой каштановой рощи. Это позволило партизанам подобраться очень близко к расположению станции еще до того, как совсем стемнело. Они укрылись за невысокой стеной, сложенной из плохо пригнанных камней. Отсюда хорошо было видно все, что происходило возле дома. Входная дверь беспрерывно хлопала, в дом то и дело входили и выходили девушки-официантки. По всем признакам приготовления к праздничному ужину были в самом разгаре.

По дороге, проходившей вдоль стены, за которой притаились партизаны, гуляли девушка и оберлейтенант. Гарибальдийцы могли бы без труда захватить в плен этого немецкого офицерика, но им нельзя было обнаруживать себя до начала операции, успех которой зависел от внезапности, быстроты и слаженности действий каждого из них. Главной задачей партизан было уничтожение аппаратуры радиостанции. Сделать это они должны были за считанные минуты, до того как опомнится охрана. В Монтефьорино квартировал крупный немецкий гарнизон, и любое промедление могло обернуться для партизан гибелью. Задача усложнялась еще и тем, что они могли напасть на радистов, только после того, как из дома уйдут девушки-официантки, помогавшие организовать эту операцию.

Сумерки сгущались. В доме зажглись огни. Кто-то из немцев вышел на порог и громко позвал:

- Пауль, все готово, идите скорее.

Шаги оберлейтенанта и девушки удалились в сторону дома, хлопнула входная дверь. По цепи, лежавших под оградой партизан передали: «Пора». Быстро и бесшумно пулеметчики заняли заранее намеченные места. Один из них должен был держать под огнем казарму, где размещались охранники, другой – окна дома, в котором начиналась пирушка. Остальные перебежали дорогу и окружили дом. Копылов, Василий Шажков и Николай Жидаев притаились у стены под окнами, смотревшими в сторону дороги. Еще четверо партизан сторожили входную дверь, а другая тройка – окна, выходившие во двор.

Время шло, а официантки не появлялись. Нестройный шум и голоса, доносившиеся из дома, говорили о разгоравшемся веселье. Зажатая в руке Игната лимонка повлажнела от пота. Его так и подмывало швырнуть ее в окно, но он вынужден был изо всех сил противиться этому желанию. Товарищи Копылова тоже проявляли нетерпение. Жидаев озадаченно прошептал:

- Ребята, а что мы будем делать, если пьяные гансы этих официанток силой у себя оставят?

- Да, помолчи ты, Коля! – с досадой отмахнулся от Жидаева Шажков.

Наконец, за дверью послышались голоса и частый стук каблучков. Приоткрылась одна створка входной двери, и итальянки выскользнули из дома. Еще несколько томительных минут ушли на то, чтобы подпереть наружную дверь.

Старший группы еще раз проверил готовность бойцов и подал команду, которая как спущенный курок заставила действовать всех разом. В тоже мгновение окна дома озарили яркие вспышки пламени, и мощные взрывы тряхнули все здание. Еще по одной гранате в окна и нужно уходить. Снова внутри дома грохочут взрывы и один особенно громкий снаружи. Копылов упал на землю явно с опозданием. Едкий дым, перемешанный с пылью, ослепил и перехватил дыхание. Кто-то из радистов все-таки успел бросить из окна второго этажа немецкую «колотушку». Игнат вскочил, чтобы бежать, но его остановил громкий стон. Наклонился, стонал Николай Жидаев. Попытался его поднять, куда там, словно свинцом налит. Стал звать на помощь. К счастью, рядом оказался Василий Шажков. Вместе подхватили Жидаева под руки и бегом потащили через дорогу.

У каменной ограды Копылов оставил Николая с Шажковым, а сам бросился искать своих, но поблизости уже никого не было. «Наверное, успели отойти к каштановой роще», - решил Игнат и побежал назад.

- Шажков, берем Николая и быстрее отсюда. Наших нигде не видно.

Но с раненым Жидаевым не поспешишь. Тем временем опомнилась охрана радиостанции, и из окна ее казармы ударила длинная пулеметная очередь. Трассирующие пули огненными шпагами разорвали ночную тьму. Второй пулемет застрочил откуда-то справа, и тут же сзади открыл огонь еще один. Копылов с Шажковым изо всех сил волокли Николая, пригибаясь под светящимся роем трассирующих пуль: «Почему так долго нет рощи? Неужели сбились с дороги, потеряли в суматохе ориентировку?» - забеспокоился Игнат. Прилегли на землю, огляделись. Слева что-то чернело. Так и есть – уклонились вправо. Еще бросок и партизаны нырнули под густой лиственный полог каштановых крон.

Привалившись спинами к стволу дерева, они шумно хватали ртами воздух. Под каштанами было темно, как в погребе. Тут еще было не очень сыро. Редкие капли стекали с листьев. Игнату было приятно ощущать их холодок, когда они попадали ему на лицо. А снизу от немецкой казармы пулеметы били почти без передышки, пронизывая ночную темноту очередями трассирующих пуль. Неожиданно пулеметная стрельба прекратилась, и партизаны услышали приближающийся гул моторов. Копылов прислушался к натужному реву: явно дизели и уже поднимаются по склону. «Наверняка это грузовики с солдатами, сейчас начнется погоня, - догадался Игнат. – И будет совсем плохо, если немцы взяли с собой овчарок – тогда не уйдешь

Грузовики остановились где-то рядом. На фоне монотоннго гула работающих на холостых оборотах моторов резко прозвучали команды. Громко захлопали открывающиеся борта кузовов. Немецкие солдаты готовились к прочесыванию леса, но лая собак не было слышно. У Копылова - словно камень с души свалился.

- Пошли, Вася, - позвал он Шажкова. – Без собак, в такой темени им нас не найти.

Они подняли раненого Жидаева и медленно двинулись, связанные тяжелой ношей. Шажков неожиданно поскользнулся на мокрых листьях и резко дернул раненого в свою сторону. Жидаев громко вскрикнул:

- Ноги, ноги, легче, медведи!

Стон и ругань раненого тут же перекрыл грохот автоматной очереди. Стреляли совсем близко. Между очередями отчетливо слышалась немецкая речь. Партизаны ускорили шаг. Они все время поднимались в гору и скоро опять стали задыхаться. Но их подстегивала непрекращающаяся пальба. Теперь стреляли не только сзади, но и слева, и справа в отдалении, и - совсем рядом. Нападение на радиостанцию подняло гитлеровцев по всей округе.

Копылов и Шажков продолжали идти почти наугад. Тащить раненого Жидаева дальше у них не было сил. Прилегли на краю лесной опушки. Тучи немного рассеялись, стало светлее. Разорвали нижнюю рубаху и кое-как перевязали раны на ногах Николая. Он стонал и почти непрерывно ругался. Отдохнув немного, побрели дальше. Внизу все еще стреляли, но явно наобум. Часа через два вышли на какую-то проселочную дорогу, которая вскоре вывела к окраине небольшого села. Постояли, послушали – ничего подозрительного.

- Зайдем? – сказал Шажков, не то, спрашивая, не то предлагая.

- Придется. Сами на руках мы Николая не донесем, да и проводник нам нужен, - согласился Игнат.

Они довольно долго переходили от дома к дому, стучались в двери и окна, но на их стук никто не отзывался. Стояла мертвая тишина, везде было безлюдно и пусто. Опасаясь, что нагрянут каратели, крестьяне, видимо, покинули село и спрятались в горах. Обозленные оккупанты и местные фашисты тогда не щадили ни старого, ни малого. Копылов еще весной слышал от итальянцев, что фашистский главарь провинции Реджо-Эмилии Энцо Сарвоньян издал страшный приказ: в ответ на нападение партизан расстреливать каждого десятого из заложников. Игнат сам видел, как весной немецкие орудия расстреливали небольшую деревушку Монкио. За считанные минуты ее жители были погребены под развалины своих домов. Немецкие офицеры потом хвалились, что они в бинокли наблюдали за результатом своей стрельбы, а местные жители под присмотром эсэсовцев подносили в это время снаряды к их пушкам. Позже фашисты расстреляли и самих подносчиков.

Копылов уже потерял всякую надежде кого-либо разыскать в этом селении, когда Шажков тронул его за рукав и шепнул:

- Посмотри на тот дом, щели в ставнях светятся. Там кто-то есть.

Дом был большой в два этажа и стоял немного в стороне от общего порядка. Игнат постучал. Через некоторое время дверь открыл седой старик, оказавшийся местным священником. Партизаны объяснили ему, что у них раненый и им не на чем доставить его в госпиталь. Хозяин выслушал молча, немного подумал и затем решительно направился вглубь двора. Он громко кого-то позвал. Скрипнула дверь флигеля, оттуда послышался явно недовольный мужской голос. Священник поговорил с проснувшимся человеком (наверное, это был его работник) и вернулся к партизанам. Работник пришел быстро. За его спиной размеренно цокал копытами длинноухий мул. Втроем кое-как посадили стонавшего Жидаева на спину этого невозмутимо спокойного животного. Старик велел работнику идти вместе с партизанами. Итальянец шел впереди и тащил мула за повод, а Шажков и Копылов, освободившись, наконец, от тяжелой ноши, шагали сзади.

На рассвете они добрались на место, откуда уходили на задание. Итальянца с мулом сразу отпустили, а сами пошли искать партизанское начальство. Но оказалось, что докладывать о возвращении и выполнении задания им было некому. Их встретил безмолвный, опустевший лес. Еще вчера здесь стояли лагерем сотни людей, а теперь на земле остались только черные пятна, залитых дождем костров. Партизанские отряды в это время вели бой с немцами на дальних подступах к тому месту, где находился лагерь. Каратели начали широкое наступление против скрывавшихся в горах гарибальдийцев при поддержке артиллерии и танков.

Хорошо еще, что Копылов и Шажков застали на месте людей из штаба. Им приказали доставить раненого в госпиталь на гору Чиваго. Чтобы туда добраться, нужно было еще пройти не менее тридцати километров по ущелью, прорытому горной речкой. Первую половину пути они несли своего товарища на носилках. Заночевали на какой-то мельнице, куда утром крестьяне привезли на санях, запряженных волами, на помол зерно. В Италии в горах по крутым каменистым склонам зимой и летом в те времена крестьяне-горцы перевозили грузы на санях. Среди тех, кто привез зерно на мельницу, оказались жители села, расположенного у горы Чиваго. Они согласились подвезти раненого в партизанский госпиталь. Передав Жидаева итальянцам, Копылов и Шажков отправились искать свой батальон.

ЗА ЛИНИЮ ФРОНТА

В октябре и ноябре 1944 года против партизан Реджо-Эмилии и Модены германское командование организовало несколько крупных карательных операций, в которых сразу было задействовано несколько тысяч эсэсовцев. В эти месяцы были случаи, когда отдельные гарибальдийские бригады попадали в критическое положение. Так, бригада «Грамши» из дивизии «Модена» 5 ноября оказалась в мешке между четырьмя дорогами в окружении трех тысяч гитлеровцев. Партизаны весь день отражали вражеские атаки. Бригада потеряла тридцать пять человек убитыми, а карателей было убито более 150. С наступлением темноты партизаны похоронили павших и под покровом осенней дождливой ночи прорвались через боевые порядки окружавших их эсэсовцев. Формированиям дивизии «Модена» приходилось сражаться в отрыве друг от друга, и партизанское командование не всегда имело возможность осуществлять согласованное оперативное управление их боевыми действиями.

Почти непрерывные бои стоили партизанам немалых потерь. Они изматывали силы тех бойцов, кто оставался в строю. Боеприпасы у народных мстителей были на исходе, продовольствие заканчивалось. Небо все время закрывали облака, и из-за нелетной погоды невозможно было по воздуху перебросить народным мстителям патроны, гранаты, продукты. Чтобы не обрекать людей на гибель, партизанское руководство вынуждено было отдать приказ тем бригадам, которые оказались в безвыходном положении, перейти линию фронта.

Копылову и его товарищам, участвовавшим в нападении на немецкую радиостанцию в Монтефьорино, так и не удалось вернуться в Русский ударный батальон. При переходе линии фронта они оказались в партизанской бригаде, с которой отходил заместитель командира дивизии «Моде-на» Джузеппе Барболини. Игнат его запомнил по встрече в городе Сассуоло, когда он помог ему и его товарищам бежать в горы.

Партизаны шли на юг, преодолевая Апеннины глухими, трудно проходимыми путями, обходя вражеские посты и уклоняясь от встреч с эсэсовскими подвижными патрулями. Они взбирались по скользким каменистым тропам на перевалы горных хребтов, пробивались через влажный плотный туман облаков, а потом снова спускались в седловины. Им приходилось пересекать большие снежные участки, а иногда тропа тянулась по горному склону среди вздыбленных мрачных скал. Все дни их перехода, не переставая, шел дождь, нередко сменявшийся снегом. Копылову этот горный поход казался бесконечным. Ему уже не верилось, что где-то на земле есть ровная, сухая, освещенная солнцем территория.

Поздний ноябрьский рассвет только начинался, когда шедшие впереди длинной вереницей люди и навьюченные мулы, наконец, достигли нейтральной полосы. Хвост бригады все еще спускался с горы, мулы скользили на мокрых склонах, низко приседая на задние ноги. Партизан, шедших в голове бригады, за нейтральной полосой остановил американский дозор. Негры-солдаты белозубо улыбались, угощали гарибальдийцев сигаретами. Старший дозора сообщил командованию бригады, что их штаб находится в Кастельнуово ди Графагнана.

В полдень сильно растянувшаяся колонна разномастно одетых, увешанных оружием людей достигла городка. Собрались они все на центральной площади перед зданием, которое занимал штаб одного из соединений 5-й американской армии.

У Игната было радостно на душе. Рядом он видел улыбающиеся лица своих товарищей. Все они испытывали необыкновенное облегчение, что длинный путь невзгод и смертельных опасностей навсегда, как им казалось, остался позади. Итальянцы шумно выражали свой восторг криками «Вива Италия!».

Когда радостное возбуждение партизан немного улеглось, из штаба вышел американский майор с переводчиком. Еще до того, как была переведена первая фраза, произнесенная офицером, Игнат уловил в его чеканно и бесстрастно выговариваемых словах что-то недоброе. Перевод их прозвучал в откровенно приказном тоне: «Русским отделиться от итальянцев и сложить оружие». Товарищи Копылова попробовали протестовать, но майор вызвал усиленный вооруженный караул. Пришлось повиноваться. Семерых советских партизан в сопровождении конвоя отвели в отдельный дом, у входа которого американский офицер оставил часового.

Прошел день, прошла ночь. К русским партизанам никто не приходил, еды тоже не давали. Ребята потеряли терпение, подняли шум и потребовали советского представителя из Рима. Им уже было известно, что при штабе союзного командования в Италии постоянно находились офицеры Советской Армии.

Вечером группу русских партизан повели в штаб. Писарь занес их имена и фамилии в какую-то книгу, им выдали хлеб и консервы. Подошел крытый грузовик, последовала команда садиться. У заднего борта сели два американских автоматчика и, ничего не объясняя, куда-то повезли, на ночь глядя.

Перед рассветом машина с русскими партизанами въехала в большой город. Они долго колесили по узким улицам и остановились у больших тюремных ворот. Тесный, вымощенный каменными плитами двор, был обнесен высокой стеной. Пока партизан заводили в тюремное здание, Игнат успел узнать у конвоира, что их привезли во Флоренцию.

Всех русских посадили в одну камеру. Безнадежно звякнул запор на тяжелой железной двери, отдалились и затихли в коридоре гулкие шаги подкованных ботинок охранника. Копылов и его товарищи в угрюмом молчании заняли места на жестких топчанах.

Первым нарушил тягостное молчание Шажков:

- Что, хлопцы, головы повесили? Через фронт, словно на крыльях, летели. Думали, тут нас встретят, как дорогих гостей, посадят на белый пароход и отправят домой в Россию к милым детушкам, женушкам, к дорогим родителям. А она вот тебе, какая заковырка получилась. Что им от нас нужно? Не понятно.

- Союзнички называются, - процедил сквозь зубы Жидаев. – Сколько же мы летчиков их за прошлый год спасли и через фронт переправили. И вот, на тебе, вместо благодарности – голодных под тюремный замок. Капиталисты проклятые!

- Неважно дело оборачивается, - задумчиво сказал Копылов. – Видно наши представители в Риме ничего о нашем переходе линии фронта не знают. Нужно самим на союзничков нажимать, чтобы поскорее отсюда выбраться.

В узком окошке камеры засерело, обозначились черные прутья решетки. Громко и нестройно разнеслась по тюремным этажам команда: «Подъем! Выходи строиться!». Из соседних камер выходили немцы, среди которых попадались эсэсовцы. Выходило, что для американцев между солдатами Гитлера и советскими партизанами не было разницы.

Повели в столовую, где уже толпилась громкоголосая, разноязычная очередь. Кроме немцев, здесь были голландцы, бельгийцы, поляки. Русские партизаны держались обособленно небольшой, но сплоченной группой. После завтрака дали приказ: «Всем выходить на работу». Копылов и его товарищи идти на работу отказались. Переводчик пригрозил: «Вы тут свои порядки не устанавливайте, а то потом пожалеете».

На следующий день снова стояли в столовой в очереди к раздаточному окну. Впереди шли немецкие военнопленные. У котла орудовал немец-повар, который щедро наполнял черпак, отпуская тюремное варево соотечественникам. Из русских партизан-гарибальдийцев первым к окну подошел Копылов, но повар неожиданно захлопнул дверцу.

- В чем дело? Почему прекратили выдавать обед? – закричали стоявшие сзади.

Жидаев, опираясь на костыли, находился сбоку Игната. Ему, пригнувшемуся, через неплотно прикрытое окно, было видно, как немец добавил в котел ведро холодной воды.

- Смотри, гад, что делает! Он, сволочь, хочет, чтобы мы здесь подохли! – крикнул Николай и со всего размаха ударил в дверцу костылем.

В проеме окна выглянуло румяное с бисеринками пота лицо повара. Жидаев, не раздумывая, быстро подался вперед и обрушил свой костыль на белый поварской колпак. Нестройный шум стоявших сзади мгновенно перерос в рев разъяренных людей. Кто-то успел вызвать солдат охраны. Они силой пробились сквозь толпу к окну раздаточной, схватили Жидаева за руки и прижали к стенке. Тот яростно сопротивлялся, вырывался из крепких солдатских рук и кричал:

- Сволочи вы, а не союзники!

Русских партизан плотно обступили охранники, которых становилось все больше. Вскоре появился красный от гнева комендант тюрьмы. Сначала он раскричался, потом стал говорить отрывисто и быстро, уставившись невидящим взглядом перед собой. Переводчик не успевал записывать его слова. Комендант резко оборвал свою речь. Сказанное им, медленно и монотонно, как бесчувственный робот, повторил переводчик:

- Господин комендант решительно требует, чтобы вы не устраивали здесь красную революцию. Это вам не Россия. Вы должны беспрекословно подчиняться установленному распорядку. С завтрашнего дня всем выходить на работу, а в столовую кушать будете ходить в последнюю очередь. За нарушение порядка, за подобные хулиганские эксцессы господин комендант будет привлекать вас к суду по законам военного времени.

- Ты нас не стращай, - снова взорвался Жидаев, - мы пуганные. Через немецкие лагеря прошли, в бою смерти в глаза смотрели. Почему держите нас здесь как пленных? Вы с эсэсовцами лучше обращаетесь, чем с нами. На работу мы не пойдем. Вызывайте советского представителя из Рима.

Слушая Жидаеава, комендант кусал губы, лицо его покрылось красными пятнами. Он что-то приказал охранникам, резко повернулся и пошел прочь, а за ним вприпрыжку, семенящей походкой поспешил переводчик.

Русских партизан вернули в камеру без обеда. Со скрежетом громыхнула тяжелая дверь, удалились и стихли ненавистные шаги охранников. Ребята молча легли на свои топчаны.

На следующее утро еще затемно в камере всех разбудил громкий стук в дверь.

- Быстро одеться и всем в коридор!

Чуть ли не толкая взашей, охрана погнала Копылова и его товарищей вниз на тюремный двор. «Что они задумали? – забеспокоился Игнат. – И в столовую даже не завели». На тюремном дворе стоял грузовик, охранники подгоняли быстрее садиться в кузов. Распахнулись тюремные ворота, и машина с ревом выехала на пустынную улицу еще спящего города. Партизаны переглянулись. Лица бледные, тревогой горели глаза. Наверное, у них, как и у Копылова, в душу закралось страшное подозрение: завезут куда-нибудь подальше в горы, поставят перед пулеметом и поминай, как звали.

За бортом машины промелькнули последние дома флорентийской окраины, и грузовик, выехав на автостраду, свернул на юг. Лихой армейский шофер мчал во весь опор. Непроницаемое выражение на лице одного из конвоиров потеплело от улыбки. Он наклонился к соседу Игната и, преодолевая шум мотора, прокричал:

- Хорошо, товарищ.

Потом показал на пальцах раз, два, три, обнажил руку с часами и добавил: «Рим». Копылова охватила радость сбывающейся надежды. Их везли в Рим, где они должны были встретиться с советским представителем. Не верилось, что кончались муки многомесячных мытарств. И вот, наконец, долгожданный вечный город. Партизан встретил расский майор. Прежде всего, он поинтересовался, есть ли среди них раненые и больные. Жидаева сразу отправили в госпиталь, а остальных ребят разместили в казарме, где уже жили советские партизаны, воевавшие в разных местах Италии. Кто-то из товарищей Копылова пожаловался майору, что американцы отобрали у них оружие.

- Не жалейте о нем, - ответил офицер, - оно вам больше не понадобится. Поживете здесь месяц, другой и мы вас отправим на родину.

Но на самом деле ждать возвращения домой Копылову и его товарищам пришлось значительно дольше. Италию они покинули только в конце апреля 1945 года, когда до победы в Великой Отечественной войне оставались считанные дни. В порту Торонто направлявшееся в Советский Союз норвежское торговое судно «Святая Мария» взяло на борт груз и сто пятьдесят бывших советских партизан, воевавших в гарибальдийских соединениях Италии.

Выйдя из гавани, «Санта Мария» сразу взяла курс на восток. Волновалось, поднимало буруны волн Средиземное море, волновался Игнат Копылов, волновались его товарищи по оружию. Прошло еще пять томительных дней и ночей, и транспорт с русскими партизанами вошел в Черное море. Первое и последнее в жизни Игната Копылова морское путешествие приближалось к концу.

Когда «Святая Мария» подходила к Одессе, уже сгущались сумерки. У входа в порт на самом конце мола приветливо мигал знаменитый одесский маяк. Он как бы приветствовал тех, кто после долгой и тяжкой разлуки снова приставал к родному берегу.


Что может быть прекраснее встречи с Родиной? Своя земля, свой язык, земляки. Народ пережил тяжелейшую войну и, наконец-то, дождался мира. Миллионы людей, оторванные войной от своих очагов, стремились быстрее вернуться в свои семьи, к обычной, но такой дорогой мирной жизни, к привычному, но такому желанному труду.

К сожалению, по-другому думали наши политические вожди и руководимые ими правоохранительные органы. В своей родной стране миллионы бывших военнопленных, выдержавших муки и лишения фашистских концлагерей, не признавались полноценными гражданами. Плен стал несмываемым позорным пятном в биографиях огромного количества людей и сотнями тысяч их, без вины виноватых, советское правительство в послевоенные годы заполняло лагеря ГУЛАГа. Летом 1945 года миллионы людей, избавленных от фашистского плена, должны были проходить контроль или, как тогда называли, «фильтрацию». Игнату Петровичу Копылову тоже после возвращения из Италии пришлось пройти эту унизительную процедуру. Казалось бы, все у него складывалось благоприятно: из плена бежал, больше года партизанил, командование гарибальдийских бригад даже снабдило его специальным документом, подписанным лидером итальянских коммунистов Пальмиро Тольятти, в котором подробно сообщалось о его боевых делах. Однако в глазах следователя, казенного человека, проводившего «фильтрацию», эти факты и документы не имели ровно никакого значения. По сути, судьбу Копылова решил сержант внутренних войск, который водил вернувшихся из Италии бойцов сопротивления на допрос в кабинет к офицеру из особого отдела. Этому унтеру, не нюхавшему пороху, понравилась шинель Игната Копылова, которую ему выдали перед отправкой на родину. Крестьянская душа Игната восстала против предложения сержанта «махнуться». Ему жалко было менять свою новенькую, хорошо сшитую шинель на потертую и кургузую сержантскую. Обозленный отказом прислужник следователя-особиста процедил сквозь зубы: «Пожалеешь, служивый…». Что он сказал следователю, Копылов так и не узнал, но когда он после довольно продолжительного допроса вышел из кабинета и заглянул в свою солдатскую книжку, там было написано: «Освобожден из плена в Италии американскими войсками». Можно было, конечно, радоваться, что следователь не отправил его по этапу в не столь отдаленные места, но и такая запись в документе тогда воспринималась официальными должностными лицами как свидетельство неблагонадежности его владельца. Человек с такой записью в нашей стране автоматически попадал под подозрение и, по сути, был бесправен.

Артиллерист Игнат Петрович Копылов защищал Москву, участвовал в жестоких боях под Вязьмой, был все время на переднем крае, а его почти сорок послевоенных лет не числили участником Великой Отечественной войны, не награждали юбилейными медалями. Мне пришлось лично с солдатской книжкой Игната Петровича идти в военкомат, чтобы исправить эту затянувшуюся несправедливость.


ЭПИЛОГ

С 1988 года Россошь начали посещать итальянские туристы. Среди них было много ветеранов прошедшей войны. В одной из туристических групп оказался участник трагического похода в Россию, житель горного городка Монтефьорино Альдо Корти. Знакомясь с экспозициями Россошанского краеведческого музея, он неожиданно обнаружил на одном из стендов довоенный фото-снимок своего города, который принадлежал его отцу. Корти еще больше удивился, когда узнал, что в Россошанском районе в селе Лизиновке живет бывший участник Итальянского Сопротивления Игнат Петрович Копылов, который в 1944 году был бойцом Русского ударного батальона и защищал Монтефьорино от немецких и итальянских фашистов. В последующие годы Альдо Корти не раз через своих земляков, приезжавших в Россошь строить детский сад, передавал для музея открытки и буклеты с видами своего города и неизменно интересовался, как живет ветеран партизанской дивизии «Модена Монтанья» И.П. Копылов.

В 1999 году во время непродолжительной поездки в Италию мне удалось посетить этот известный партизанский городок. Альдо Корти в те годы возглавлял местную группу Национальной Ассоциации Альпийцев Италии. Во время нашей короткой встречи Корти постарался познакомить меня с местами, связанными с пребыванием здесь наших партизан. Для меня это было особенно интересно потому, что, описывая много лет назад военную судьбу Игната Петровича, я пытался нарисовать эти места с помощью воображения. Указав на один из домов, Альдо с ка-ким-то радостным удовлетворением объявил: «Здесь партизаны Русского батальона жили летом 44-го года». Со стороны улицы дом выглядел двухэтажным, но на самом деле у него три этажа – нижний прилепился к косогору и виден только с обратной стороны. Для этого города такие дома характерны, так как все они построены на склонах горы и ярусами поднимаются к ее вершине, на которой продолжает стоять средневековая крепость Рокка ди Монтефьорино. Эту цитадель в июне сорок четвертого штурмовали партизаны Русского батальона, среди которых был и наш земляк Игнат Копылов. Теперь за стенами крепости размещается мэрия и музей.

У входа в бывшую крепость нас с Альдо Корти встретила мер Муриэлла Гульельмини, молодая приветливая женщина. Она хорошо знает историю города и, когда мы осматривали музейные экспозиции, выступала в роли экскурсовода.

Большая часть материалов, собранных в музее, посвящена «Республике Монтефьорино». Летом 1944 года Монтефьорино было столицей партизанской республики, занимавшей на территории провинций Модена и Реджо Эмилия, около тысячи квадратных километров. Республика продержалась сорок шесть дней, ведя на своих границах почти непрерывные бои с карателями.

Знакомясь с музейными экспонатами и внимательно слушая Муриэллу Гульельмини, я думал: «Как необычно для нас, россиян, видеть кабинет муниципального чиновника рядом с музеем, а тем более мэра в качестве гида. Наверное, в Италии лучше понимают ту, казалось бы, давно усвоенную истину, что прошлое должны знать не только простые люди, но и начальство. Жизнь учит, что расплата за беспамятство неминуема.

На прощание синьора Гульельмини подарила мне книгу о партизанах «Горы свободы» с ее вступительной статьей. В этой книге напечатано несколько фотографий партизан «Русского батальона». Они очень молоды и их вид говорит о хорошем настроении. Похоже, им было неплохо воевать и жить в окружении итальянских друзей.

Популярные новости

На правах рекламы

Афиша города

25.04.2017 00:00 [Молодежный центр] Фестиваль для одаренных детей с ОВЗ «Мир глазами детей»

25.04.2017 19:00 [Молодежный центр] Концерт школы-студии балета Аллы Духовой "Тодес"

26.04.2017 11:00 [Молодежный центр] День работников местного самоуправления

26.04.2017 17:00 [Стадион ДЮСШ] Матч 1/4 Кубка области по футболу между командами «Спартак» г. Россошь – «Олимпик-2» Новая Усмань

26.04.2017 19:00 [Молодежный центр] Фестиваль "Молодежная весна"

27.04.2017 10:00 [РКММП] Очередное заседание членов клуба «Ветеран», посвящённое Году экологии в России.

27.04.2017 11:00 [Администрация] Приём граждан будет вести руководитель Управления Росреестра по Воронежской области Елена Павловна Перегудова

29.04.2017 14:00 [ДК имени Милованова] Концертная шоу-программа "Весенние ритмы" школы танца "Каскад". Цена - 100 р.

04.05.2017 17:00 [Молодежный центр] Театр драмы им. А. Кольцова-спектакль "Женитьба" комедия в двух действиях Н. Гоголь (12+).

06.05.2017 10:00 [Церковно-приходская школа при Ильинском кафедральном соборе] Конкурс духовной поэзии среди воспитанников и учащихся образовательных организаций «Святые жены Руси».

07.05.2017 00:00 [с. Копенкино] Открытие памятника

23.05.2017 14:00 [Молодежный центр] Просветительская встреча старшеклассников и студентов с филологом- языковедом, писателем Василием Давыдовичем Ирзабековым.

04.06.2017 12:00 [Соборная площадь Храмового комплекса г. Россоши] Конкурс рисунка на асфальте «Мы рисуем Божий мир» в День Пресвятой Троицы.

 

Также вы можете посетить: Молодежный центр, Детский развлекательно-развивающий комплекс "Изумрудный город"Ледовую арену, СК "Химик", СОК "Строитель"кинотеатр, боулинг, обсерваторию, бильярд, Городское туристическое агентство «Презент», Краеведческий музей, Воскресную школу, Музыкальную школу, Дом ремесел.

Последние комментарии

Областные

Кража, Россошь
Апрель 21, 2017 Областные 59

В Воронеже воспитатель детского сада подозревается в кражах ювелирных изделий у детей

Прокуратура Коминтерновского района г. Воронежа признала законным постановление отдела по расследованию преступлений на территории Северного микрорайона Следственного управления УМВД России по г. Воронежу по признакам преступления, предусмотренного п.…

Из истории города

Берлин, Россошь

От Россоши до Берлина

Авг 27, 2015 Исторические 3106
Новая Калитва, Россошь

Догнала война

Авг 12, 2015 Исторические 2913
Морозов, Россошь

Штурман Мордвинов

Авг 24, 2015 Исторические 2821
Военкомат, Россошь

Их водила молодость

Авг 28, 2015 Исторические 2655
Храмы, Россошь

История россошанских храмов. Фото.

Июнь 17, 2015 Исторические 2647

Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ, в том числе, об авторском праве и смежных правах.

Полное или частичное использование материалов, размещенных на портале «РоссошьРу», допускается только с письменного согласия редакции.

Свидетельство о регистрации средства массовой информации ЭЛ № ФС 77 - 54671

Редакция не несет ответственности за мнения, высказанные в комментариях читателей.

Настоящий ресурс может содержать материалы 18+.

Адрес редакции: г. Россошь, Пролетарская

Телефон редакции СМИ: +7 (929) 007-06-02

Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра. Показать рекламные места

18+
Яндекс.Метрика