Побег

Россошанский район, РоссошьВ один из майских предпраздничных дней, когда жители села Лизиновки собирались отметить 45-й год Победы Великой Отечественной войны, в адрес правления колхоза из Минска пришло ценное письмо с удостоверением партизана Белоруссии, выписанное на имя Почетного колхозника, инвалида войны второй группы Владимира Тихоновича Горбенко.

Вместе с удостоверением было получено письмо от заслуженного учителя Белорусской ССР Алексея Дмитриевича Белогорцева, бывшего комиссара партизанской бригады и первого секретаря Минского подпольного горкома комсомола.

«Владимир Горбенко, - писал в этом письме Белогорцев, - мой друг юности, однокашник по учебе в Россошанском птицетехникуме, однополчанин по довоенной кадровой службе в армии и соратник по партизанской борьбе. Будучи партизаном бригады «Буревестник», В.Т. Горбенко проявил себя с самой лучшей стороны. В должности командира орудия он участвовал в более сорока боевых операциях. Командир бригады Герой Советского Союза М.Г. Мармулев о нем говорил так: «Более отважного и смекалистого бойца, чем Горбенко, встретить трудно. В бригаде он показал себя настоящим мастером партизанской засады». Мне приятно сообщить землякам, что В.Т. Горбенко выполнил свой долг до конца, как настоящий народный мститель».

В селе Лизиновке Владимира Тихоновича его односельчане помнят и сегодня. В Россошанском районе он тоже был известной личностью. Владимир Тихонович Горбенко вернулся домой в 1946 году прямо из госпиталя. Вместо правой руки у него висел пустой рукав, а глаза после контузии видели совсем плохо. Очень тяжело ему было начинать мирную жизнь, может быть даже тяжелее, чем воевать на фронте. Вначале совсем было пал духом, но потом взял себя в руки и, несмотря на инвалидность, пошел работать в колхоз. В трудные послевоенные годы В.Т. Горбенко на деле доказал, что и с одной рукой можно трудиться по-настоящему. За последующие четверть века ему пришлось поработать и председателем колхоза, и агрономом, и заведующим участком, а перед выходом на пенсию в сельской кооперации.

В районе, да и в области Горбенко знали как мастера по выращиванию высоких урожаев проса и сахарной свеклы. За это он был награжден серебряной медалью Выставки Достижений Народного хозяйства. Заведуя колхозным участком, Владимир Тихонович даже в неблагоприятные, засушливые годы находил возможность запастись кормами для скота. Когда же перешел работать в кооперацию, его деловитость и расторопность помогли Лизиновскому сельпо значительно улучшить обслуживание жителей села.

С уходом на пенсию Горбенко не перестал заниматься общественными делами. Он постоянно избирался членом правления колхоза, членом правления сельпо и выполнял эти общественные поручения в течение многих лет. Глубокое знание конкретной экономики хозяйства придавало особый вес его советам, к которым не могли не прислушиваться руководители колхоза.

Владимир Тихонович считал, что одной из обязанностей ветеранов является участие в воспитании молодого поколения. Сам он часто и охотно встречался с сельскими школьниками. Его беседы о прошедшей войне всегда увлекали ребят, да и о текущих делах хозяйства он умел говорить не менее интересно. Беспокойный характер В.Т. Горбенко не позволял ему пройти мимо факта бесхозяйственности, и он никогда не раздумывал над тем, касается это его, или нет. На заседании правления колхоза, на партсобрании он прямо, невзирая на лица и должности, высказывался о замеченном недостатке. При этом Владимир Тихонович не только указывал на нерадивое отношение к делу, допущенную ошибку, но тут же подсказывал, как ее исправить, а, если мог, то и сам оказывал в этом посильную помощь. Его многоопытный и цепкий ум был способен быстро находить правильное решение в любой жизненной ситуации. Энергия и жизнелюбие Владимира Тихоновича удивляли, и не верилось, глядя в его добрые голубые глаза, что уже в нескольких шагах он мог узнать человека только по голосу.

Под зарядным ящиком глухо хрястнуло дышло. Ездовой Тарпанов крепко выругался и осадил лошадей раскатистым «тпру». Сержант Горбенко спрыгнул на землю, за ним, чертыхаясь, слезли с лошадей остальные ездовые. Они собрались около сержанта и молча ждали, что он скажет. А что он мог им сказать?

Время было уже далеко за полночь, а злополучное дышло в первый раз сломалось еще перед тем, как стемнело. Командир батареи лейтенант Стаюхин оставил Горбенко с ездовыми исправлять поломку. И вот, промаявшись с этим дышлом почти целую ночь, они смогли проехать по лесной дороге не больше километра. В последний раз, выбрав подходящую сосну, сержант Горбенко почему-то надеялся, что она выдержит, но она, как и три предыдущих, сломалась на первой же колдобине. Хрупкое сосновое дерево не выдерживало тяжести зарядного ящика, в котором лежало больше сотни снарядов от дивизионной 76-миллиметровой пушки.

Горбенко не знал, где и как он будет теперь искать свой полк, но он хорошо понимал, что оставаться им здесь больше нельзя. Сполохи пожарищ высвечивали ночное небо справа и слава. По всему было видно, что немец быстро продвигался на восток. Вражеские машины и танки, придерживаясь торных дорог, легко обтекали с флангов и обгоняли отступающих.

Сержант уже решил, что зарядный ящик со снарядами они бросят, но ему не хотелось его оставлять вот так прямо на дороге. С помощью лошадей они оттащили тяжелую повозку к придорожному откосу, Тарпанов обрезал постромки, после чего все разом налегли и столкнули зарядный ящик вниз в подступавшее к дороге болото.

Дальше поехали верхом. Держались лесных малопроезжих дорог, глухих проселков, находившихся в стороне от большака, запруженного теперь военной техникой противника. Горбенко вначале надеялся догнать свой полк. Они весь день гнали лошадей без отдыха. На лесных дорогах им часто встречались группами и в одиночку бойцы и командиры из других частей. Расспросы этих измученных людей ничего не давали, никто толком не мог объяснить, где находится их часть. В этой безнадежной неразберихе всеобщего отступления все перепуталось и смешалось. Трудно было понять, где находятся свои войска, а где – враг.

На другой день Горбенко и его спутники вынуждены были бросить лошадей. С их помощью можно было двигаться быстрее по дороге, но пробираться верхом в лесных зарослях, по заболоченным низинам, бесшумно обходить вражеские посты оказалось намного труднее. С наступлением темноты сержант с ездовыми старались уйти подальше в лес. Постель для ночевки сооружали из еловых ветвей. Ездовые падали от усталости и засыпали как мертвые, а к Горбенко сон приходил с трудом. Он долго лежал с открытыми глазами, прислушиваясь, как шумят на ветру вершины сосен, как шуршит в разлапистых колючих ветках нудный осенний дождь. В такие моменты сержант силился понять, что же произошло. 166-я стрелковая дивизия, в которую входил 359-й легкий артиллерийский полк, прибыла на фронт из далекого Томска на двенадцатый день войны. Первые бои были неудачными, и это для Горбенко было понятно. Перед отправкой на фронт в дивизию влилось много мобилизованных приписников, да и ее кадровый состав оказался в боевой обстановке впервые. Но ведь на второй неделе боев они все же заставили фрицев драпать. Трое суток его батарея непрерывно гвоздила немецкую оборону, после чего их дивизия перешла в наступление и заставила гитлеровцев отступить почти на двадцать километров. Тогда Горбенко своими глазами увидел разрушенные огнем его орудия вражеские окопы, вздыбленные и расщепленные бревна блиндажных накатов, раздавленные танковыми гусеницами каски, обломки оружия и окровавленные клочья серо-зеленых мундиров. Его орудийный расчет не дрогнул перед атакой вражеских танков. На исполосованном стальными гусеницами ржаном поле осталась гореть не одна вражеская машина. Дело доходило даже до того, что немецкие танкисты в панике покидали свои исправные танки.

Потом, конечно, полку, в котором воевал Горбенко, пришлось туго. Враг бросил против них пикирующие бомбардировщики, десятки танков, поддерживавших атаки хорошо обученных пехотинцев. В орудийном расчете сержанта Горбенко были и раненые, и убитые, но артиллеристы выстояли. Батареи его полка тогда крепко насолили гитлеровцам. Об этом говорили листовки, которые их самолеты сбрасывали на передовой. Они заканчивались угрозой: «Советский пехотинец, сдавайся, а артиллерист не попадайся!»

Сержанту Горбенко и его однополчанам, пришлось сдерживать вражеский натиск, начиная с середины июля и до последних чисел сентября 1941 года. 1 октября 359-й полк отвели с передовых позиций в тыл на отдых. Прибыв на новое место, артиллеристы первым делом взялись за лопаты и топоры. Быстро оборудовали огневые позиции, отрыли укрытия, соорудили блиндажи. Все делали прочно и основательно с тем расчетом, что на новом месте они будут стоять долго, а пробыли они здесь всего лишь один день. Уже под вечер полк получил приказ сменить огневые позиции.

Сержанту Горбенко теперь казалось, что если бы на передовой оставался их испытанный в боях полк, а не те необстрелянные новички, что их сменили, отступать бы теперь не пришлось. Но ему, командиру орудия, слишком мало было известно о характере и масштабах тех событий, которые стремительно разворачивались на Западном фронте. Гитлеровское командование собрало на московском направлении огромное количество войск и военной техники. 2 октября сорок первого года Гитлер в обращении к вермахту хвастливо заявил: «Сегодня начинается последняя решающая битва этого года». В тот день немцы начали генеральное наступление на Москву.

На четвертый день скитаний по вражеским тылам сержант и ездовые при выходе из леса едва не наткнулись на немцев. Их было много. Вражеские автоматчики слезали с грузовиков, явно готовясь к прочесыванию леса. Горбенко поспешил со своими спутниками повернуть обратно, чтобы укрыться от облавы в лесных зарослях. Некоторое время они шли в северном направлении, а потом снова повернули на восток. Их остановил отчетливо доносившийся звук автоматных очередей и громкий гул моторов, указывавших на то, что на восток идти нельзя. Пытаясь уйти от преследователей, Сержант и его бойцы несколько раз меняли направление, и каждый раз снова обнаруживали на своем пути явные признаки присутствия немцев. По всему было видно, что гитлеровское командование бросило на прочесывание леса большое количество войск, чтобы выловить или уничтожить всех, кто там скрывался.

Пробираясь через чащобу, Горбенко с ездовыми, вышли на довольно просторную поляну, на средине которой стояло два брошенных орудия, а на ее противоположном конце под невысокими соснами приткнулась давно потухшая походная кухня. Сержант успел заглянуть в котел кухни. Армейский повар приготовил гороховый суп, но не успел раздать его красноармейцам. Недалеко от кухни под молодыми сосенками чернел полузаваленный вход в небольшой, похоже, очень поспешно сооруженный блиндаж, рядом с которым был навален заготовленный для кухни ворох хвороста. Горбенко сразу сообразил, что здесь им будет удобно укрыться от облавы.

В блиндаже места едва хватило для четверых. Вход снаружи завалили сухими ветвями и затаились. Немецкие автоматчики подошли к поляне часа через два. Они шли редкой цепью, стреляя для острастки короткими очередями. У орудий, брошенных на поляне, немцы не задержались и на схорон, где спрятались сержант с ездовыми, не обратили внимания. Стрельба в лесу не затихала до самого вечера. Горбенко все это время напряженно вслушивался в звуки, заполнявшие округу. Немцы все еще были где-то недалеко. Отчетливо доносился гул моторов их танков и бронетранспортеров, а когда смолкла стрельба, можно даже было расслышать громко подаваемые команды.

В блиндаже с заваленным входом Горбенко и его спутникам пришлось скрываться больше двух суток. Наверх они выходили только ночью, чтобы взять из походной кухни горохового пюре. Разогревали его в блиндаже палочками пороха, взятого из гильз корпусных пушек. В лесу становилось все тише и тише. Он обретал привычный покой, постепенно избавляясь от посторонних, привнесенных войной звуков.

Тусклым осенним утром сержант с бойцами вышли из своего убежища и направились на восток. Лес окутывал плотный туман, стояла почти мертвая тишина. Они шли полдня, не делая привала, и за все это время Горбенко ни разу не услышал даже отдаленного гула канонады. Порой стена деревьев расступалась, и перед идущими открывалась поляна, поросшая молодыми березками и осинами или вытоптанное войсками несжатое, ржаное поле. На их пути часто встречались места, где земля была изрыта воронками от снарядов и авиабомб, попадались неубранные трупы людей и лошадей. Им пришлось идти мимо сожженных деревень, черневших обгорелыми развалинами домов, из которых сиротливо торчали закопченные печные трубы.

Сержанта Горбенко не переставала тревожить лесная тишина. Они уходили все дальше на восток, а фронт не подавал о себе никаких признаков. Они пробирались по какой-то лесной глухомани, где не было ни немцев, ни своих. После одного очень затянувшегося перехода устроили привал в неглубокой, поросшей осинником лощине. Подкрепились печеной картошкой, недоваренной кониной, немного погрелись у костра. День выдался светлый, спокойный, земля под ногами горела багряными листьями. После отдыха шагалось бодро. Последние дни все больше шли молча, а тут разговорились. Показавшееся впереди длинное одноэтажное здание на краю лесной опушки выглядело заброшенным. Решили заглянуть туда и прибавили шага. Шли свободно, не озираясь, оживленно беседуя, совсем как в мирное время ходили в колхозный клуб. Так с ходу вся четверка и повернула за угол дома. Повернули и застыли, как вкопанные. На просторном дворе позади дома в строю стоял взвод немецких автоматчиков. Бежать обратно в лес было поздно, а для сопротивления они просто не были готовы. Никто из них не успел даже взять в руки винтовку, которая у каждого висела на ремне за спиной.

Автоматчики быстро окружили красноармейцев, сорвали с них оружие, ремни с подсумками, а потом заперли в небольшом ветхом сарайчике. Пленным немцы допроса не устраивали. Для них они не представляли загадки, ибо в то время таких, пробивавшихся к фронту окруженцев, бродили по лесам тысячи.

Под вечер пленников увезли в город Дорогобуж, где находился временный лагерь для военнопленных. Здесь несколько тысяч человек содержались за колючей проволокой прямо под открытым небом. Те, кто находился в лагере больше недели, выглядели ужасно. Голод, промозглый осенний холод и неволя изнуряли людей физически и морально. Среди военнопленных было много раненых и больных, но им никто не оказывал медицинской помощи. Мертвые тоже оставались вместе с живыми.

На первых порах Горбенко удалось устроиться в ветхом сарайчике, одном из немногих сооружений, которое еще сохранилось на территории лагеря. Но оно долго не выстояло. Его разобрали и растащили по досточке голыми руками, чтобы сжечь на кострах. Сержанту удалось заполучить дверь, которую он использовал ночью как ложе. Все же на досках спать было уютнее, чем на сырой земле.

О питании военнопленных никто не заботился. Изредка для них привозили сырую картошку, которую вываливали из кузова грузовика прямо в грязь. Немецким солдатам доставляло удовольствие смотреть, как обезумевшие от голода люди, толпой бросались на кучу клубней. Картофельная куча исчезала в одно мгновение, а на том месте, где она была, в земляном месиве оставались трупы задавленных людей. Горбенко не бросался за картошкой. В его сумке от противогаза лежал кусок конины, который был припасен им еще в лесу. Он резал конину тонкими ломтиками и жевал сырую. Иногда ему удавалось немного поджарить мясо на углях костра или просто слегка опалить его горящей лучиной.

Прошла неделя, с того дня, когда сержант Горбенко оказался в этом поистине адском скопище людей. Когда по лагерю пошел слух, что немцы вечером будут всех куда-то вывозить, он насторожился. Понимая, что в другой раз такого подходящего случая может и не представиться, Горбенко долго и лихорадочно прикидывал в уме возможные варианты побега и, наконец, остановился на очень простом решении. Его дверь лежала у края неглубокого окопчика. Когда он садился на нее, туда было удобно свешивать ноги. К вечеру низкое осеннее небо насупилось, потемнело, стал накрапывать мелкий холодный дождь. Горбенко лег в окопчик и прикрылся сверху дверью. Охрана зажгла прожекторы и фары на автомобилях. В разных концах лагеря загорланили немецкие солдаты: «Ауф штейн! Ауф штейн! Шнеллер! Шнеллер! Встать! Встать! Быстрее! Быстрее!»

Люди нехотя поднимались. Все в лагере зашевелилось, загомонило, задвигалось. Свернувшись калачиком и втянув голову в плечи, Горбенко тихонько лежал под дверью на дне окопчика. Вблизи забухали тяжелые размеренные шаги ног, обутых в кованые сапоги. Вот они уже - совсем рядом. Еще шаг, и полусгнившие доски двери прогнулись под тяжестью грузного охранника, громко стукнул резко опущенный приклад винтовки. Горбенко отчетливо слышал, как тяжело сопел, стоявший над ним немец. Он старался не проронить ни звука, невольно сжимаясь в напряженный тугой комок.

Кто-то из пленных подал слабый голос: «Ребята, добейте меня, не могу больше терпеть! Добейте!». Наверное, раненый обращался к своим санитарам, помогавшим ослабленным и раненым добраться до машины. Горбенко ждал выстрела, но его не последовало. Люди натужно кряхтели, тяжело дышали – похоже, поднимали раненого на санитарную двуколку. Повозка скрипнула немазаными колесами и отъехала, громыхая на рытвинах. Немец еще потоптался на месте и шагнул с двери. Пружина, сжимавшаяся у сержанта где-то под сердцем, ослабла, в груди от прилива крови потеплело. Неужели ему улыбнулась удача? Горбенко еще долго прислушивался к удалявшемуся гулу мощных грузовиков. По территории лагеря то здесь, то там резко звучали одиночные выстрелы, перемежавшиеся короткими автоматными очередями. Охрана делала лагерю последнюю ревизию, добивая тех, кто уже не мог подняться.

Наконец, стало совсем тихо. Подождав еще немного, Горбенко выбрался из своего укрытия. Безмолвная ночная темнота отозвалась в его душе острым чувством одиночества. Однако оно не вызывало страха. Ему только хотелось быстрее и подальше уйти от этого места. Он шел всю ночь, не отдыхая ни минуты. Небо было плотно затянуто тучами. Сержант не видел звезд и не знал на восток он идет или на запад, просто шел наугад.

На рассвете Горбенко вышел к какому-то населенному пункту. На его окраине стоял длинный дощатый сарай, к которому он сразу направился, чтобы укрыться в нем до следующей ночи. Навстречу ему попалась женщина в вылинявшем низко надвинутом на лоб платке.

- Что за место? Обратился к ней Горбенко.

И услышал страшный ответ:

- Дорогобуж.

Ему показалось, что он ослышался.

- Какой город?

- Я же тебе сказала: Дорогобуж!

«Как же так? Я же всю ночь шел оттуда», - растерянно подумал Горбенко и, боясь, что женщина уйдет и оставит его одного, поспешил за ней вслед.

- Немцы тут есть поблизости?

- Вон в том крайнем доме солдаты живут, а в этом сарае их лошади стоят».

- Что же мне делать, мамаша?

- Уходи отсюда быстрее, спустись вон в ту низину и спрячься в кустах. Наши бабы скоро туда пойдут картошку рыть. Ты у них гражданскую одежду попроси. Они уже таким, как ты, не одному помогали.

В кустах Горбенко ждал недолго. Первая женщина, которая в тот ранний час появилась на картофельном поле, сразу, не расспрашивая, поняла кто он и что ему нужно. Задворками прошли к ее небольшому покосившемуся дому. Женщина покормила Горбенко, достала из сундука застиранную сорочку, латаный штаны и тонкий, изрядно поношенный плащ.

- Вот бери, переодевайся, - сказала хозяйка и добавила. – Пойдешь огородами, потом свернешь налево, доберешься до леса, а там держись просеки.

Женщина подождала, пока он переоделся, взяла мешок и ушла обратно на картофельное поле.

Из Дорогобужа Горбенко пошел на юго-восток к границе Калужской области. В том краю немецкие гарнизоны были не в каждом селе. В тех домах, куда он заглядывал, люди помогали ему, не интересуясь, кто он такой, предоставляли ночлег, делились хлебом и картошкой, давали советы, как лучше пройти в стороне от вражеских постов и контрольных пунктов. Ему не раз приходилось подсаживаться на попутную крестьянскую телегу, чтобы миновать охраняемую переправу или железнодорожный переезд. Нередко случалось ночевать и под открытым небом. Худая одежонка не держала тепла. От холода окруженца кое-как спасало серое армейское одеяло, с которым он не расставался с начала отступления. После ночевки обертывался им, поверх одевал плащ, а концы одеяла просовывал в рукава.

На третьей неделе своих скитаний на подходе к одной небольшой деревне Горбенко встретил хорошо одетого строгого на вид мужчину.

- Дядя, в вашем селе немцы есть? – обратился он к прохожему.

- Какие там тебе немцы, иди прямо, не бойся. У нас таких, как ты, хорошо встречают.

И мужик и его ответ Горбенко не понравились, но он так устал за последние дни, и ему так хотелось отдохнуть и хоть немного побыть в тепле под крышей, что он не стал обходить эту деревню. Перейдя по мосту через небольшую речку, сержант поднялся на взгорок по узкой, пролегавшей между двумя дворами тропинке, и вышел на деревенскую улицу. Он сразу, краем глаза заметил слева в отдалении крытые брезентом военные грузовики, и толпившихся около них разношерстно одетых людей, окруженных немецкими солдатами в глубоких касках. Горбенко круто, с бросающейся в глаза поспешностью, повернул направо и тем самым выдал себя. Он успел заметить, как один из конвойных отделился от толпы и направился в его сторону. Сержант ускорил шаг и почти перешел на бег. Преследовавший его немец несколько раз громко скомандовал «хальт!» Горбенко продолжал делать вид, что окрики солдата его не касаются, а его глаза лихорадочно искали место, где можно было бы скрыться. За своей спиной он ясно слышал тяжелое дыхание бегущего немецкого солдата.

От сильного удара по боку плоской стороной винтовочного штыка у Горбенко перехватило дыхание. Когда он, с искаженным от боли лицом, повернулся к немцу, тускло поблескивающее острие штыка уперлось ему в грудь…

Горбенко присоединили к военнопленным, которых тут же посадили в грузовики и повезли к железной дороге. На станции их затолкали в тесный, с окошками, заплетенными колючей проволокой, вагон, который сначала отправили в Спас-Демянск, а оттуда пешком погнали до Могилева. Этот почти трехсоткилометровый путь был неимоверно тяжелым и долгим. Его без преувеличения можно было бы назвать дорогой смерти. Конвойные то и дело пускали в ход винтовки и автоматы. Стреляли в тех, у кого не было сил дальше идти, кто пытался помочь подняться упавшему товарищу, кто выбегал из строя, чтобы взять с обочины картофелину или кусок хлеба, которые заранее оставляли жители придорожных сел и деревень.

В лагерь военнопленных под Могилевом сильно поредевшая колонна едва державшихся на ногах людей пришла под вечер. Когда охранники закрывали лагерные ворота, Горбенко с тоской подумал, что для него и его товарищей по несчастью они закрываются надолго, а может быть, и навсегда.

Гитлеровцы устроили лагерь рядом с аэродромом. За колючей проволокой стояло несколько многоэтажных домов. Прибывших пленных разбили на сотни и загнали в корпуса. Сотня, где теперь числился Горбенко, была 310-ой. Нетопленные, грязные помещения буквально кишели людьми. Ночью военнопленные спали вповалку на голом полу. Разбитые окна были заделаны кое-как и чем попало. В зимнюю стужу морозный ветер гулял по грязным помещениям, выдувая оттуда последнее тепло. Утром лагерные охранники будили всех еще до рассвета и грубыми окриками, подкрепленными ударами прикладов, выгоняли на построение. После проверки пленные шли за баландой. Серый поток людей у кухни растекался на вереницы, которые тянулись к котлам. Повара виртуозно работали черпаками, плеская в котелки, миски, консервные банки темную вонючюю жидкость. Варево всегда было одно и то же. Мерзлый, нечищеный, кое-как промытый картофель бросали в воду, иногда добавляя туда же конины. В лагерь картофель привозили прямо с поля в комьях земли. Он лежал тут же, недалеко от котлов, в черных смерзшихся кучах. По утрам давали еще 300 граммов хлеба с опилками. К вечерней баланде хлеба не полагалось. Всегда голодные пленные быстро расправлялись со своей пайкой хлеба, баланду хлебали стоя или прямо на ходу. Один раз Горбенко попытался вместе с товарищем получить лишний котелок баланды. Сначала каждый из них получил по одному. Товарищ передал свою порцию Горбенко, а сам стал в очередь к другому котлу. Горбенко с двумя котелками пошел к выходу из кухни и в дверях наткнулся на охранника. Блюститель лагерного порядка обрушил резиновую дубинку на его голову без предупреждения. Котелки с баландой полетели на землю, а левый глаз залило кровью, хлынувшей из рассеченной брови.

После утренней кормежки всех загоняли в «кошару» - так между собой военнопленные называли огражденный проволокой участок в центре лагерной территории. Здесь охранники и полицейские отбирали людей на работу. Те, кто не попадал в рабочие команды, должны были возвращаться обратно в дома, напоминавшие холодные каменные склепы. Пока узники находились на территории лагеря, в зданиях работала специальная команда из пленных, очищавшая помещения от трупов несчастных, умерших за прошедшую ночь. Трупы выбрасывали в окна, укладывали на повозку, увязывали веревкой, как снопы, и везли за колючую проволоку к очередной еще не заполненной могильной яме. Горбенко часто видел эту большую телегу, которую вместо лошадей тащили военнопленные. Лагерный катафалк был всегда переполнен. В этой груде обнаженных безжизненных тел утрачивалась человеческая индивидуальность. Теперь это было всего лишь жуткое скопление стриженых голов, обручей ребер, сплетенных рук и ног… Горбенко отводил взгляд от этой мрачной колесницы. Созерцание лагерного финала будило в душе безысходную тоску, которая подтачивала волю, лишала надежды. Чтобы выстоять, нужно было сохранить самообладание, не утратить мужество.

Лагерные порядки были направлены на то, чтобы сломить у людей волю, лишить их гражданского достоинства, сделать из них безропотных рабов германских властей. Военнопленных морили голодом, холодом и антисанитарными условиями. Зимою, когда могильные ямы лопатами рыть было невозможно, мерзлую землю рвали зарядами тола. Потом эти огромные воронки поразительно быстро заполнялись трупами узников. На смену пленным, выбывшим в бессрочный отпуск, в лагерь периодически доставляли партии новых узников. Получался непрерывный конвейер смерти, требующий все новых и новых жертв.

Начальство лагеря старалось разобщить военнопленных. Оно поощряло подлость и предательство, стремилось посеять вражду между представителями разных национальностей. Лагерные охранники вербовались из отъявленных головорезов. К пленным то и дело наведывались подозрительные личности, выполнявшие задание гестапо и других спецслужб гитлеровской армии.

После утренней баланды в «кошару» часто приходили различного рода вербовщики. Они приглашали служить Рейху, набирали добровольцев в разведывательные школы и в другие явно предательские формирования. Вначале улыбчивые и многословные агитаторы в изменники родины под конец своих уговоров обычно хмурились, суровели. Идти на службу к врагу решались немногие. Когда пленных отбирали на работу в Германию, их обессиленных и больных подвергали примитивному испытанию. Чаще всего заставляли бежать стометровую дистанцию. Тех, кто не падал, комиссия считала пригодными для работы на заводах и в фермерских хозяйствах. Горбенко тоже заставили бежать стометровку. Он кое-как проковылял до середины дистанции, умышленно споткнулся и упал. Немец-охранник поднял его пинком кованого сапога, зло выругался, но в строй тех, кого уже отобрали для отправки в Германию, не поставил.

Военнопленному Горбенко пришлось на время смириться с жестокой лагерной жизнью. Он решил терпеливо ждать подходящего случая для побега. А пока его не было, старался, насколько возможно, поддерживать в себе жизненные силы. Больше всего он боялся заболеть. Его видавшая виды одежонка совсем не держала тепла. Вместе с холодом одолевали вши, они буквально кишели в волосах и гроздьями покрывали рубцы нательной рубахи. Вши несли с собой тиф, который в условиях лагеря неминуемо кончался смертью.

Каждое утро в «кошаре» пленных отбирали для работы в городе. Попасть в рабочую команду было непросто, потому что из тысяч для работы требовались несколько сотен. Каждому уходившему за ворота приходилось проходить унизительную процедуру отбора – дюжий краснолицый охранник считал плетью. Стремясь обязательно попасть на работу, Горбенко приучил себя не бояться удара. Вне лагеря он надеялся найти хоть какую-либо связь с теми, кто вел борьбу с оккупантами. В городе военнопленных заставляли выполнять самую тяжелую и грязную работу. И неудобно было то, что их редко использовали дважды в одном и том же месте. Поэтому Горбенко никак не удавалось завести знакомство с кем-либо из местных жителей. Но чем труднее было ему установить связь с внешним миром, тем упорнее он стремился к этому. Весь свой ум, все силы он сосредоточил на том, чтобы не смириться с положением раба, не поддаться жестокой силе, не сгинуть в безвестности. На работах вне лагеря Горбенко удавалось иногда подкормиться. Он отказался от курения и не менял, как другие, свою пайку хлеба на щепотку махорки, старался не есть баланду.

Однажды в феврале 1943 года во время построения в «кошаре» к пленным обратился вербовщик из Минска. После его выступления переводчик объяснил, что в ветеринарный лазарет требуется 35 человек для ухода за ранеными лошадьми и, что отбирать в лазарет будут только тех, кто докажет свое прямое отношение к профессии ветеринара или зоотехника. Горбенко предъявил справку, выданную Россошанским птицетехникумом, в которой указывалось, что до войны он учился в этом учебном заведении на ветеринарно-зоотехническом отделении. Вербовщик посмотрел документ, выслушал объяснение переводчика, сказал «гут» и приказал Горбенко встать в шеренгу отобранных. На новое место группу пленных, завербованных в Могилеве, привезли неделю спустя. Лазарет располагался в поселке Комаровка на окраине Минска. Лазарет обнесен был высоким забором из колючей проволоки. На его обширном дворе стояло четыре длинных деревянных конюшни, помещение лечебного отдела и барак для военнопленных. Немецкого обслуживающего персонала в лазарете было не более десяти человек. Их дом стоял в стороне от других надворных построек. Распоряжался всем в ветеринарном лазарете высокий молчаливый майор.

Пленные должны были чистить конюшни, кормить и поить раненых лошадей, ставить им градусники и обрабатывать раны. С первого дня пребывания в лазарете Горбенко заметил, что постовые у колючей проволоки дежурили только ночью, а ворота охранялись круглосуточно. Довольно скоро ему представился случай побывать за пределами охраняемой зоны. В лазарет не был подведен водопровод. Поэтому воду приходилось брать из колонки, расположенной на одной из улиц окраины Минска. Каждый день туда посылали запряженную тяжеловозами телегу с огромной полуторатонной бочкой, которую сопровождали пленный и немец-конвоир. Горбенко несколько раз попадал на водовозку. Бочку приходилось наполнять долго, и солдат иногда отлучался в магазин. Примерно десять – пятнадцать минут пленный оставался без надзора. В первый такой выезд Горбенко с трудом удалось сдержать себя от побега. Он рассудил трезво, что в незнакомой местности вот так сразу без подготовки, без связи с кем-либо из здешних, такой поступок не имел никаких шансов на удачу. Он решил подождать, надеясь со временем найти помощников за пределами лазарета. Однако вскоре выяснилось, что нужный ему человек находился рядом.

Немцы держали при лазарете несколько коров, чтобы всегда иметь к столу свежее молоко. Доить их приходила молодая женщина из поселка Анна Савицкая. Она также убирала квартиру майора и поэтому имела свободный доступ в лазарет в любое время дня. Горбенко вскоре удалось познакомиться с Аней, но заговорить с нею о своем намерении бежать долго не решался. Позднее выяснилось, что осторожничал он напрасно. Лазаретная доярка была тесно связана с партизанами, а ее муж с начала оккупации командовал взводом в партизанском отряде.

Узнав Горбенко поближе, Савицкая стала время от времени приносить ему переписанные от руки сводки Совинформбюро, в которых сообщалось о положении на фронте. Выбрав момент, когда рядом не было немцев или литовца-переводчика, сержант читал эти сводки своим товарищам. Ребята, работавшие в лазарете, подобрались надежные. Не было случая, чтобы кто-либо словом обмолвился об этих нелегальных читках. В самом начале весны Савицкая, вручая Горбенко очередной листок со сводкой, сказала:

- Я тебе, Володя, помогу. Готовься, уйдешь отсюда в мае в партизанский отряд. В нем воюет Василий, мой муж.

После этого разговора Горбенко начал считать дни. Как-то о своем намерении бежать он поделился со своим тезкой Володей Мережко, с которым подружился еще в лагере. Володя сразу попросил взять его с собой, и они решили попытать счастья вместе.

Горбенко быстро освоил самые обиходные выражения немецкой разговорной речи. В этом ему помогло то, что еще во время обучения в техникуме он довольно успешно усваивал основы немецкого языка. Грузный фельдфебель, которого в лазарете все называли «цугвахтмайстер», слушая однажды, как Горбенко объясняется по-немецки, неожиданно и вроде бы в шутку сказал:

- Ты, Горбенко, скоро у партизан дольметчером (переводчиком) будешь.

На эту фельдфебельскую шутку сержант не очень естественно осклабился, и, чтобы не выдать своего замешательства, поспешно ответил:

- Что вы, цугвахтмайстер, мне и тут хорошо. Пиф, паф нет, русские отступают. Москва капут!

Он говорил, а сам под сердцем ощущал холодную пустоту: «Неужели, черт, и впрямь догадывается?»

Немец пристально посмотрел на «партизанского дольметчера», погрозил пальцем и отвернулся, показав этим, что разговор окончен. Немец этот был солидного возраста и, наверное, понимал многое.

От замысла бежать к партизанам в мае Горбенко и Мережко пришлось отказаться. В конце апреля отряд, в котором воевал муж Савицкой, попал под удар карателей. Понесший значительные потери партизанский отряд вынужден был сменить место своего постоянного базирования и не подавал о себе известий. Была и другая причина. Из лазарета неожиданно совершил побег пленный во время поездки с бочкой за водой. Его поймали сразу, и в тот же день в лазарет нагрянули эсэсовцы. Всех военнопленных, работавших в лазарете, заперли в барак, у дверей которого всю ночь сменялись часовые. Наутро охранники пинками и прикладами вытолкали пленных на построение. Затем привели зверски избитого беглеца. Холеный, отутюженный офицер бесстрастным голосом прочитал короткий приказ и подал знак трем дюжим эсэсовцам. Приговоренного пленного подвесили за ноги к прибитой на телеграфном столбе перекладине. Его товарищи, стоявшие в строю, не хотели смотреть на казнь, но охранники заставляли их поднимать головы резиновыми дубинками. Подвешенный парень долго не умирал. Его душераздирающий крик вызывал у невольных зрителей оцепенение. Когда судорожно дергавшееся тело безжизненно обвисло, солдат охраны повесил на него фанерку с надписью: «Так будет с каждым, кто попытается бежать». Пленных еще долго держали в строю. Они словно онемели и смотрели перед собой невидящими глазами.

Труп повешенного весел трое суток. В лазарете ужесточили режим, охранники теперь чаще пускали в ход резиновые дубинки. Казнь товарища потрясла Горбенко, но она не заставила его отказаться от мысли о побеге. Ему снова приходилось ждать, когда для этого представится подходящий случай.

Лазарет охраняли в основном пожилые солдаты. Они привыкли к спокойной службе и для них дополнительные обязанности, связанные с ужесточением контроля над пленными, были явно в тягость. И поэтому жизнь в лазарете стала постепенно возвращаться к прежнему, спокойному ритму. Начальство, видимо, считая, что пленным был преподнесен хороший урок, принимало ослабление режима как должное. Прошла неделя и пленных так же, как и раньше, стали посылать с водовозкой к городской колонке.

Весь июнь Савицкая не подходила к Горбенко. Неизвестность совсем измучила сержанта. Он, пренебрегая осторожностью, начал искать возможности встретиться с Аней, но она неожиданно сама заглянула на конюшню. В этот раз Савицкая предложила Горбенко для побега воспользоваться другим путем. У Ани во время посещения Минска нелегально останавливалась связная партизанской бригады «Буревестник» Вера Вершель. Договорились, что она передаст сообщение о желании двух военнопленных совершить побег командованию бригады и, если партизаны согласятся, они с Верой найдут способ переправить Горбенко и Мережко в лес. Во время этой встречи Савицкая записала домашние адреса друзей, номера частей, в которых они служили до плена, и, уходя, сказала: «Ждите».

Опять мучительно медленно потянулись дни. Встречая Анну на лазаретном дворе, Горбенко каждый раз с надеждой ловил ее взгляд, но она отводила глаза и проходила мимо, давая понять, что время еще не наступило. Так прошли июнь и июль. За это время оккупационные власти ужесточили в Белоруссии режим. Летом 43-го года германское командование объявило Минск на осадном положении. Существовавшая в городе строгая система контроля была еще более усилена. Въезд в город и выезд из него разрешался только по специальным пропускам в установленное время суток и по определенным улицам. Теперь появляться в городе без документов означало рисковать головой.

Горбенко почти месяц не видел Савицкую и уже потерял всякую надежду, но в начале августа Анна сама нашла его. Она сунула ему сверток с двумя парами грязного белья и быстро объяснила, что нужно делать:

- Завтра воскресенье, у ворот с двенадцати до двух часов дня будет дежурить «цугвахтмайстер». Упроси его, Володя, чтобы он разрешил тебе и Мережко отнести постирать белье в поселок.

Потом она объяснила, как пройти к ее дому, где их будет ждать связная из партизанской бригады «Буревестник». При встрече со связной им нужно будет сказать: «Здравствуйте, Вера Алексеевна Вершель», а она должна ответить: «Здравствуйте, Володьки».

В ночь под воскресенье Горбенко так и не смог заснуть. Ему казалось, что это утро для него никогда не наступит. Вглядываясь в темноту, он все время пытался найти подходящие слова, чтобы их просьба к немецкому охраннику прозвучала убедительно, но у него ничего не получалось. Мешали волнение, страх перед предстоящим шагом. Наутро после бессонной ночи Горбенко выглядел почти больным. Он не очень верил в успех побега, но откладывать задуманное было поздно.

Когда они с Володей Мережко подходили к воротам лазарета, у которых медленно прохаживался упитанный «цугвахтмайстер», Горбенко так и не решил еще, что ему скажет.

Он почувствовал себя увереннее буквально на последних шагах к охраннику. Его самого удивило то, как естественно и спокойно он заговорил с немцем. Горбенко развернул свертки с грязным бельем и с назойливым упорством твердил:

- Герр цугвахтмайстер, им дорф махен вашен. В деревню вещи стирать.

Немец внимательно смотрел на пленных и о чем-то раздумывал. Потом приказал показать белье и, обращаясь к Горбенко, спросил:

- Им дер вальд ляуфен? В лес бежать?

И тут же строго добавил:

- Шнель, шнель унд цурик! Быстро, быстро и назад!

От ворот лазарета к поселку друзья направились нарочито замедленным шагом. Горбенко сдерживал желание оглянуться. Он не чувствовал под собою ног, и ему казалось, что он перестал даже дышать. Их терпение иссякло, когда они повернули за угол и почти побежали. Но тут же спохватились. Ведь первый попавшийся навстречу немецкий солдат мог заподозрить в них беглецов. Постепенно замедляя шаги, они свернули в боковую улочку, и подошли к небольшому дому с окнами, прикрытыми ставнями. Дверь в дом была не заперта. Горбенко и Мережко прошли переднюю просторную комнату и заглянули в другую, совсем тесную. На железной койке, покрытой грубым шерстяным одеялом, сидела молодая высокая женщина. Горбенко начал было говорить пароль:

- Здравствуйте, Вера Алексеевна…

Но та их поторопила:

- Вот вам, Володьки, рабочая спецовка. Быстрее переодевайтесь!

Беглецы переодевались, а Вершель объясняла им, как вести себя на улице:

- Держитесь свободно, не обращайте внимания на немцев, не озирайтесь по сторонам. Я буду идти впереди, а вы следуйте за мной, но близко не подходите. Если меня в пути задержат, вы меня не знаете, а если вас будут брать, я тоже не подам вида, что имею к вам отношение.

Они еще не успели натянуть на себя спецовки, в которые оккупанты одевали тех, кто работал у них на предприятиях, когда во дворе хлопнула калитка. Пришла Савицкая.

- Пока все спокойно, - сказала она, - но вам нужно поскорее уходить отсюда.

Горбенко и Мережко ушли от Анны минуту спустя после Вершель. Партизанская связная шла впереди метрах в пятидесяти. В правой руке она несла простую хозяйственную сумку, в которой сверху лежали нехитрые городские гостинцы, а под ними – автоматные патроны и батарейки для карманных фонарей. Такой поклажи для гестапо было вполне достаточно, чтобы ее носильщика отправить на виселицу. Но мужественная женщина шла легко и спокойно.

Партизанская связная и ее спутники направились к конечной остановке трамвая, откуда он отправлялся в центр Минска. Через пять минут на кольцо, громыхая и поскрипывая, въехала сцепка из двух старых с облезшей краской вагончиков. В первый - садились только немцы, во второй - гражданские. Вера сразу, не раздумывая, поднялась в первый вагон и прошла к площадке вагоновожатого. Горбенко хотелось сесть во второй, но он заставил себя войти в первый вагон. Они с Мережко стали в проходе, уставясь друг на друга, и никак не могли начать разговор. Наконец, Горбенко вспомнил какой-то забавный случай из своего детства. Когда же он начал о нем рассказывать, то не узнал своего голоса. Их окружали вражеские солдаты, они свободно говорили, смеялись, дышали рядом. Горбенко нашел глазами Веру. Та сосредоточенно смотрела в окно, и на ее лице не было заметно даже тени беспокойства. Самообладание партизанской связной помогло Горбенко взять себя в руки. Сковывавшее его оцепенение постепенно прошло, и он начал замечать то, что происходило рядом.

Трамвай, не спеша, полз мимо каменных коробок с обгорелыми глазницами окон. На улицах было много военных. Гарнизон оккупантов в Минске не превышал пяти тысяч человек, но на самом деле войск в городе было в несколько раз больше. Минск являлся главным тыловым центром нескольких немецких армий. В городе размещались десятки военных и административных учреждений, а также разные управы, комендатуры, канцелярии. Сюда отводили на отдых и переформировку потрепанные в боях немецкие части. Оккупанты занимали все лучшие здания, уцелевшие от бомбежек. Улицы Минска почти всегда были переполнены солдатами и офицерами различных родов войск. Армейские и эсэсовские патрули здесь можно было встретить в самом неожиданном месте в любое время суток. Они буквально рыскали от дома к дому, заглядывали во дворы, обыскивали квартиры и подвалы, останавливали любого прохожего, показавшегося им подозрительным. В городе часто проводились массовые облавы, а расстрелы и казни были почти повседневным явлением.

На трамвайной остановке в городе друзья немного замешкались. Вере пришлось несколько минут постоять у наклеенного на стене приказа немецких властей. Когда она убедилась, что отставшие спутники направились в ее сторону, она поспешила дальше. Они шли по многолюдной улице, и Вере хотелось быстрее уйти с нее.

Горбенко еще не видел, что происходило впереди, но по тому, как Вершель замедлила шаг и начала осматриваться по сторонам, он догадался, что там неладно. На перекрестке улиц все было в дыму, а ближе поперек мостовой стояла машина с большим красным крестом. Около нее суетились военные, среди которых выделялись фигуры в черных мундирах. Прислушиваясь к разговорам прохожих, Горбенко понял, что на перекресток упал немецкий самолет. Идти туда было безрассудно. Вера свернула во двор большого полуразрушенного дома. Они пересекли его и дальше пошли проулками и сквозными дворами. После им не раз пришлось менять направление. Нужно было обходить контрольные посты, уклоняться от встреч с подвижными патрулями. Вершель все время торопилась. Им необходимо было успеть выбраться из города до начала комендантского часа.

Наконец, Вера и ее подопечные минули последние домики городской окраины. Дорога проходила по краю большого фруктового сада. Горбенко с Мережко шли по ее обочине, стараясь не слишком отставать от своего проводника. Мимо них по шоссе то и дело проносились вместительные крытые брезентом грузовики, громоздкие бронетранспортеры и маленькие юркие «опели». В легковых машинах сидели офицеры. По их мундирам и стилизованным чайкам на петлицах в пассажирах легко узнавались летчики люфтваффе.

Горбенко подумал о том, что им до сих пор здорово везло. В городе беглецов ни разу не остановил патруль, у них никто не потребовал документы. В этом, наверное, помогла немецкая спецовка, которую для ребят предусмотрительно раздобыла Аня Савицкая. Повезет ли им и дальше? Раздумья Горбенко прервал Мережко. Он тронул его за локоть и тихо сказал:

- Посмотри вперед. Эти черти прут прямо на нас.

Немцев было трое. На груди у двоих висели автоматы, а у унтер-офицера на поясе слева чернела кобура парабеллума. Они шли, не спеша, и по всему было видно, что это патруль. Косынка Веры белела уже далеко за спинами вооруженных солдат. Ей удалось благополучно миновать их, и теперь она ускорила шаг, стремясь уйти подальше от опасности. Горбенко понимал, что им с Володей ускользнуть от шедших навстречу немцев уже не удастся. У него в голове лихорадочно билась мысль, что предпринять. Беглецы и патрульные были на дороге совсем одни, расстояние между ними быстро сокращалось. «Неужели влопались?» - мелькнуло в уме у Горбенко. Он видел побледневшее лицо Володи, догадываясь, что и сам он выглядит не лучше.

До идущих навстречу солдат оставалось не более сотни шагов, когда Горбенко решительно взял своего спутника под руку и повернул в придорожный сад.

- Рви яблоки! – приказал Горбенко.

Мережко повиновался, не понимая, зачем это нужно. Из сада друзья вышли прямо на немцев. Они с хрустом ели недозрелые яблоки, морщились, но пытались улыбаться. Поравнявшись с патрульными, Горбенко бойко вскинул руку для приветствия. Немцы невольно сделали то же самое. Удивленный унтер проводил глазами вышедших из сада беглецов и расхохотался. Отвлекающий маневр удался, и обе стороны разошлись мирно.

Но на этом испытания Горбенко и Мережко не кончились. Им предстояло пройти мимо большого военного аэродрома, который усиленно охранялся немцами. На подходе к этому объекту Вершель остановилась и подождала своих спутников.

- Смотрите, ребята, - предупредила она, - здесь не теряйтесь. Если спросят, куда идете, уверенно называйте ближайшую деревню и любую фамилию, какая придет вам на ум. На аэродром внимания не обращайте, делайте вид, будто вам приходилось сто раз ходить по этой дороге. Если здесь проскочим, тогда уж наверняка доберемся до нашей базы.

И опять беглецам приходилось идти навстречу неизвестности, которая обещала либо свободу, либо смерть на виселице. Сбоку от дороги на просторном летном поле разбросали крылья огромные в разводах камуфляжа трехмоторные транспортники. Почти у самого шоссе стояла вышка с часовым, к подножию которой прилепился небольшой домик для охраны.

С каждым шагом Горбенко и его друг приближались к аэродромному посту. И снова сержант ощутил, как холодеет кожа у корней волос, как предательски слабеют ноги. У него немного отлегло, когда он увидел, что Вера благополучно прошла опасное место. Солдаты охраны откровенно пялили на нее глаза и громко смеялись над чьей-то сальной шуткой. До контрольного поста оставались считанные метры, когда беглецов обогнал огромный грузовик с брезентовым тентом над кузовом. Один из охранников поднял руку, и машина резко притормозила у самого домика. Из кабины выпрыгнул офицер и сразу же, переходя на крик, сердитым петухом наскочил на постовых.

- Идем быстрее, - подтолкнул Горбенко Володю.

Они прошли слева от грузовика, закрывавшего их от охранников. Горбенко долго ожидал окрика, но его так и не последовало. Через полчаса они догнали Веру и дальше пошли с нею вместе. Но идти им пришлось недолго. Неожиданно Мережко свернул с дороги к росшим в стороне кустам и категорически заявил, что он останется здесь, пока не стемнеет. От пройденного пути и пережитого за день Горбенко тоже в этот момент ощутил такую усталость, что, казалось, пройди они еще немного, и у него не осталось бы сил идти дальше. Вера вошла в положение своих спутников и согласилась дождаться темноты. Они забрались в заросли кустарника и прилегли на траву.

Вершель и ее спутники вышли снова на дорогу, когда на западе угасли последние отсветы вечерней зари. После отдыха шагалось веселее. За ночь нужно было пройти от Минска на юг более сорока километров. Там, в Колодинских лесах, находилась база партизанского отряда «Буревестник», которым командовал М.Г. Мармулев.

Вскоре они свернули с шоссе на проселочную дорогу, которая привела их в лес. Луна тускло светила сквозь ветви деревьев. Путники шагали в ночи, пока совсем не стемнело от вековых сосен, сомкнувших кроны над их головами. Партизанская связная в нерешительности остановилась. Горбенко догадался, что она заблудилась, и предложил поискать поляну, чтобы определить направление по звездам. Они еще некоторое время двигались наугад, продираясь сквозь заросли кустарника, Мережко первый выбрался на исполосованную тележными колесами лесную дорогу и громко позвал:

- Идите сюда – вот она…

И тут же неожиданно в ответ на его крик откуда-то рядом ударила автоматная очередь. А через секунду окружающий лес наполнилось треском и грохотом. Вера и ее подопечные метнулись назад. Они бежали в темноте, рассекаемой трассами немецкого пулемета, падали, спотыкались о корни деревьев, бежали до тех пор, пока не выбились из сил. В лесу было тихо, больше не стреляли. Удивительно, что в этой суматохе они не потеряли друг друга. Горбенко все время бежал с Вершель, только Мережко немного отстал, но они быстро его нашли. По-видимому, в лесу они вышли на немецкую засаду, которую каратели устроили против партизан, и какой-то нервный солдат, услышав голос Мережко, открыл огонь.

Вера и ее Володьки долго приходили в себя, подперев спинами толстый ствол дерева. Отдохнув, они осторожно, обойдя далеко опасное место, двинулись дальше. Вера решила добраться до первой деревни и там, у жителей, узнать дорогу на Колодино. Но спрашивать дорогу им не пришлось. Проплутав по лесу более часа, они услышали скрип тележных колес и фырканье лошадей. Вершель решила посмотреть, что это за обоз, Горбенко и Мережко пошли за ней. Осторожно, стараясь не хрустнуть веткой, подобрались к дороге. Мимо них прошло с десяток подвод, на каждой из которых сидело пять-шесть вооруженных людей.

- Смотрите, - шепнула Вера, - это наши партизаны отправляются на ночную операцию.

- Так давай же у них и спросим, как нам добраться до базы, - предложил Горбенко связной.

- Ты что, спятил? – удивилась она. – Чем ты докажешь, что ты свой? Сейчас лучше их не занимать, а то от своих же и получишь пулю.

Теперь Вершель и сама знала, куда им идти. Они подождали, когда удалится обоз, и пошли по дороге в противоположную сторону.

Незаметно подкралось утро. Взору путников открылись кусты и деревья, обступавшие по сторонам лесную дорогу. Начинался новый день, который стал для Горбенко и Мережко первым партизанским днем. В их теперешней боевой жизни не будет больше вонючего, лагерного барака, колючей проволоки, резиновых дубинок и грубых окриков немецких охранников.

Солнце уже начало на востоке подзолачивать тугие барашки облаков, когда Вершель, Горбенко и Мережко спустились в пойму небольшой речушки и вышли к плотине, рядом с которой шумела водяная мельница. Здесь заканчивался ночной партизанский помол. Днем на мельницу приедут молоть зерно жители окрестных сел.

Вера в первый раз за всю дорогу широко улыбнулась и весело посмотрела на своих спутников.

- Ну вот, ребятки, мы и дошли. Дальше ни немцев, ни полицаев вы не увидите.

За речкой в кустах Горбенко сразу заметил тонкий ствол «сорокопятки», у которой сидели партизанские артиллеристы. Рослый парень с немецким автоматом на груди спросил пароль. Вершель сказала отзыв, и их пропустили дальше. За речкой на взгорке стояло небольшое село. Горбенко шагал по просторной деревенской улице, которая показалась ему непривычно мирной. Он шел и ощущал, как в его груди зарождается радостное чувство. Его удивляло то, что он видел. Горбенко совсем не так представлял себе партизанскую жизнь. Ему казалось, что партизаны это заросшие, грязные мужики, которые днем прячутся в зарослях дремучих лесов, а ночью нападают на вражеские колонны. Вместо них Горбенко увидел бритых, подтянутых бойцов, отличавшихся от солдат регулярной армии только полувоенной одеждой и разношерстным вооружением.

На улице связную Вершель и ее подопечных окликнул перехваченный накрест ремнями, прочно сидевший на тонконогом скакуне партизан.

- Кто такие? – спросил он.

Вершель объяснила.

- Артиллеристы есть?

Горбенко вышел вперед.

- Оставайся в моем отряде. Пушки у нас есть, и такие, как ты, специалисты нам очень нужны, - обратился к нему всадник.

- Нет, спасибо, не могу к вам. Пойду к Мармулеву в отряд «Буревестник», куда надумал с первого раза, - Ответил Горбенко.

Всадник не стал его уговаривать. Он подъехал к ближайшей хате, нагнулся к низкому окну и постучал в закрытую ставню сложенной вдвое плетью. На крыльцо вышла пожилая женщина.

- Мамаша, накорми этих ребят. А то они после немецких харчей совсем отощали.

Когда верховой отъехал, Горбенко спросил Веру:

- Кто это?

- Сам партизанский комбриг Леонид Иосифович Сорока. Его вся Белоруссия знает, - пояснила она.

Вера Вершель привела Горбенко и Мережко в свой дом, располагавшийся на окраине небольшого села Колодино. В этом доме в то время проживала вся Верина семья: отец с матерью и два брата с женами. И здесь же временно квартировал штаб партизанской бригады «Буревестник». Михаила Глебовича Мармулева в отряде не было, накануне он получил ранение в бою и его на самолете переправили в один из московских госпиталей. С вновь прибывшими сначала побеседовал начальник штаба И. П. Болдырев, а потом их отвели к начальнику особого отдела. Последний сразу перед ними поставил вопрос ребром: «Зачем пришли в бригаду? Воевать или отсидеться здесь до конца войны?». В суровых условиях борьбы во вражеском тылу обижаться на такой вопрос не имело смысла. Понимая это, Горбенко ответил просто: «Тяжелее и страшнее того, что мы пережили в немецком лагере, трудно представить. Если хотите нас испытать, посылайте хоть завтра в бой». Присутствовавшая при этом разговоре Вершель тоже за ребят заступилась: «Если бы они были предателями, то давно уж меня и Аню Савицкую немцам сдали. Они надежные хлопцы».

- Ладно, посмотрим, - примирительно закончил разговор особняк, добавив, - идите, пока поработаете на кухне.

В августе 1943 года, когда Владимир Горбенко попал в бригаду «Буревестник», партизанское соединение насчитывало около 400 бойцов: по сто с лишним в каждом из трех боевых отрядов, еще 12 в отделении разведчиков и 14 в артиллерийском взводе. Бригада располагала обширным тыловым хозяйством, которым занимался хозяйственный взвод. Сюда относились госпиталь, хлебопекарня, походная мельница и оружейная мастерская. Партизанские оружейники были поистине мастера на все руки. При помощи простейшего оборудования и инструментов они делали гранатометы, используя для этого отечественные винтовки образца 1891 / 1930 года и стреляные гильзы от противотанковой 45-миллиметровой пушки.

Артиллерист Горбенко появился в бригаде очень своевременно. С пушкарями у партизан дело обстояло, прямо скажем, неважно, а тут нагадано, нежданно у них оказался настоящий профессионал. В артиллерийском взводе бригады было всего две пушки – маленькая «сорокапятка» и побольше, полковая 76-миллиметровая. Горбенко доверили вторую, при этом ему сразу пришлось из-за недостатка артиллеристов выступать сразу в роли командира орудия и наводчика.

От села Колодино, по соседству с которым находилась база бригады «Буревестник», лесной массив распространялся на запад, вплотную подступая к автостраде Минск – Слуцк. Отряды бригады регулярно устраивали засады на этой оживленной магистрали. Их ударам подвергались автотранспорты с горючим, боеприпасами, продовольствием. От этих неожиданных и стремительных нападений оккупанты несли значительные потери и в живой силе. Дороги охраняли не только немцы, но и их союзники. Посты, охраняемые чехословаками, партизаны не трогали. С этими союзниками поневоле народные мстители нередко держали связь, получая от них ценные сведения о передвижении оккупационных войск и транспортов с военными грузами. Известны случаи, когда чешские солдаты и офицеры переходили на сторону партизан.

Горбенко тоже вскоре принял участие в одной из дорожных операций. Отправляясь на первое задание, он испытывал чувство удовлетворения оттого, что после полутора лет лагерных унижений и издевательств смог дожить до этого часа. Его не страшила предстоящая встреча с врагом, он знал, что его орудие не ударит мимо цели. Уже в первом бою Горбенко отличился, подбив бронетранспортер, сопровождавший автоколонну. В последующем его не раз включали в партизанские группы, проводившие диверсии на дорогах. Чаще всего именно выстрелом его орудия начиналась атака партизан на военный автотранспорт.

Активные действия партизан на важнейших коммуникациях оккупантов заставили немецкое командование серьезно заняться их обороной. Для этого в селах, расположенных рядом с оживленными автомагистралями они размещали крупные гарнизоны. Поблизости от Колодино такой гарнизон, насчитывавший более 300 солдат и офицеров, квартировал в большом селе Шацк. В центре села стояла церковь с высокой колокольней, которую оккупанты использовали для наблюдения за передвижением партизан. Шацкий гарнизон имел на вооружении 2 легких танка, бронетранспортеры, минометы и большое количество автоматического оружия. Его подвижные группы по первому зову спешили на дорогу Минск – Слуцк, чтобы защитить свой транспорт от нападения партизан. Этот гарнизон, находившийся под боком у бригады «Буревестник», был для ее командира Мармулева, словно бревно в глазу.

«В декабре 1943 года,- вспоминал В. Т. Горбенко,- в штаб партизанской бригады пришло сообщение о том, что солдаты и полиция из села Шацка в 20 километрах от Колодино заготавливают лес для сооружения военных объектов в своем гарнизоне и вблизи автострады. Вечером я получил приказ подготовить орудие к маршу, а в два часа ночи всю бригаду подняли по тревоге.

Через полчаса все три отряда покинули лагерь. Куда и зачем нас вели, мы не знали. Опасаясь разглашения информации о задуманной операции, командир бригады поставил боевую задачу отрядам на последнем привале. Близился рассвет, когда мы подошли к месту, где решено было устроить засаду против лесорубов из шаткого гарнизона. Отсюда до Шацка было километров пять. Дорога, ведущая в село, проходила по дну широкого лога, имевшего с одной стороны склон, покрытый лесом, а с другой – без единого деревца. Мармулев расположил два отряда на возвышенностях справа и слева от дороги, а третьему дал задание перекрыть ее в том месте, где начинался лес.

Я со своим орудием занял позицию на высотке рядом с командиром бригады и его штабом. В зарядном ящике пушки мы возили трофейную стереотрубу. Мармулев поручил мне с ее помощью внимательно следить за дорогой. Где-то в девятом часу со стороны Шацка появились первые сани, запряженные лошадьми. Я сразу же доложил об этом командиру бригады.

- Продолжай наблюдение,- приказал он, добавив, - Подождем, когда весь обоз выйдет на открытый участок дороги. А ты все время держи на прицеле головную упряжку и не теряй ее из виду. Выстрел твоей пушки будет сигналом для начала атаки всем отрядам.

Жду команды, волнуюсь. Минуты идут медленно, внутри нарастает нетерпение. Передние сани уже поравнялись с нашим Н П. Считаю, сколько саней в обозе. Получилось 24, и на каждой санной упряжке по три-четыре человека. Значит всего - человек 80-90. Продолжаю следить за первыми санями и тихо левой рукой вращаю барабан горизонтальной наводки. Цель движется по ровной дороге, и поэтому вертикаль почти не меняется.

Мармулев трогает меня за плечо и не громко, но с волнением в голосе дает команду:

- А ну ка врежь осколочным по фашистским гадам.

Почти опережая команду комбрига, дергаю спусковой шнур. Гремит выстрел, и в следующее мгновение на месте первых саней обоза вырастает столб огня и дыма, над которым летят обломки саней и тела их седаков. По долине разносится громкое эхо, через которое прорывается дружный треск стрельбы сотен винтовок и автоматов. Те из полицейских, кто не был убит в первые секунды, метались из стороны в сторону. Но куда бы они ни бежали, их всюду поражал смертельный огонь партизан.

Через несколько минут все было кончено. Над лесом снова воцарилась тишина. Партизаны собрали оружие убитых и вернулись на свою базу. Некоторое время спустя кто-то из жителей Шацка рассказал партизанам, что после этого боя немцы сами не захотели ехать за трупами своих солдат, а послали за ними жителей села».

Орудие Горбенко в том памятном бою под Шацком больше не стреляло. Да и в других партизанских боях, начинавшихся обычно из засады, его пушка стреляла только один раз. Когда в августе 1943 года он принял орудие, при нем было 88 снарядов, а к маю 1944 года их осталось только 12. Выходит, что по количеству использованных снарядов, Горбенко за время пребывания в партизанской бригаде «Буревестник» участвовал в 76 боях.

Весной 1944 года, когда фронт приблизился к границам Белоруссии, германское командование, чтобы укрепить свой тыл предприняло попытку покончить с партизанским движением. В конце мая в южные районы Минской области были переброшены несколько дивизий, снятых с фронта. Они обложили контролируемые партизанами леса и при поддержке танков, авиации и артиллерии начали против них мощное наступление. Карательными операциями в Минской области руководил начальник СС и полиции Белоруссии бригадефюрер Курт фон Готтберг. Это по его распоряжению жителей белорусских селений, подозреваемых в связях с партизанами, гнали впереди войск на минные поля.

Бригаде «Буревестник» после тяжелых боев с карателями пришлось оставить Колодинский лес и отступить за реку Птичь. Здесь на небольшой территории собралось несколько партизанских соединений и подпольных райкомов партии. В окружении оказались бригады «Буревестник», «Беларусь», бригада имени Александра Суворова, а также 2-я и 3-я минские бригады. Собравшиеся на экстренное совещание командиры соединений и партийные руководители приняли решение прорываться из окружения. Бригаде «Буревестник» и 3-й минской удалось уйти буквально из-под носа карателей через считавшиеся непроходимыми Воронические болота и выйти им в тыл в Узденском районе Минской области.

Вспоминая об этом трудном болотном марше, Владимир Тихонович сожалел о том, что ему тогда пришлось расстаться со своей пушкой. Чтобы она не досталась немцам, Горбенко решил зарыть ее в землю. Место захоронения орудия артиллеристы обозначили крестом и могильным холмиком. Однако нашлись недобрые свидетели этих «похорон», которые выдали партизанский секрет. Немцы выкопали пушку, но на этом не успокоились. В поисках захороненных партизанских орудий они перекопали все свежие могилы на кладбищах округи.

Для В.Т. Горбенко служба в рядах народных мстителей закончилась в июле 1944 года после грандиозного партизанского парада в столице Белоруссии. Свой дальнейший боевой путь он продолжил в составе отдельного артиллерийского дивизиона 2-й танковой бригады 3-го гвардейского Котельнического танкового корпуса. В декабре 1944 года ему пришлось участвовать в боях на территории Литвы. На подступах к Каунасу артдивизиону пришлось сдерживать натиск вражеских танков. Первую атаку «тигров» отбили с большим трудом. Командир батареи принял решение сменить позицию. Артиллеристы едва успели перетащить пушки на новое место, когда прозвучала команда: «Орудия к бою!». На стоявшее посередине улицы поселка орудие Горбенко мчалась «пантера». Он навел прицел в створ башни и корпуса танка и крикнул подносчику снарядов: «Давай бронебойно-зажигательный! ». Оглянулся, а рядом – никого. Прислуга разбежалась, испугавшись танка. Горбенко схватил первый попавшийся снаряд, поставил его между ног, чтобы свободными руками открыть клиновый затвор казенника. В это мгновение он краем глаза увидел выползавший из-за дома другой немецкий танк. Сержант не ощутил грохота взрыва, только - ослепительно яркую вспышку, после чего все происходившее для него перестало существовать.

Снаряд попал в орудийную станину, и Горбенко взрывной волной отбросило в сторону. Очнулся он в полевом госпитале. После шестимесячного излечения врачебная комиссия признала В.Т. Горбенко годным к нестроевой службе. Война уже закончилась, но для его сверстников срок демобилизации еще не подошел. Поэтому ограниченно годный артиллерист продолжил службу начальником хранилища боеприпасов 1393-го артсклада. В июне 1945 года эта часть располагалась в Восточной Пруссии на станции Тапиау.

В тот день грузили в вагоны снаряды, предназначенные для отправки в порт Пилау. Погрузкой руководил сержант Горбенко. Время шло к обеду, один вагон уже был загружен полностью. Владимир Тихонович пошел распорядиться, чтобы под погрузку подогнали второй вагон. В его памяти остался момент, когда он, обходя вагон, шагнул через рельс. Дальше – тишина и мрак. Одновременно взорвалась партия снарядов, приготовленных для погрузки. Горбенко так и не узнал причину взрыва: то ли это была диверсия, то ли чья то халатность. Да и вряд ли ему в то время было до установления этой причины. Несколько дней Горбенко не приходил в сознание. Когда он, наконец, обрел способность нормально воспринимать себя и происходящее вокруг, то с разочарованием узнал, что у него одна рука ампутирована по плечо, а из-за расслоившейся сетчатки глаз он почти лишился зрения.

И снова тяжелейшее ранение приковало Горбенко почти на семь месяцев к госпитальной койке. За это время врачи кое-как его «подлатали», комиссия определила ему вторую группу инвалидности и вручила проездные документы до Россоши.

Домой в Лизиновку Владимир Тихонович вернулся 10 января 1946 года. Встреча с родными для Горбенко не принесла настоящей радости. Снова включаться в мирную жизнь мешал физический недуг. Поначалу жил затворником. Горько и обидно ему было смотреть на «подруг», безвозвратно ушедшей юности, гармошку-трехрядку и мандолину, стоявших теперь в доме без использования. Воспоминания о довоенном времени, когда он был лучшим музыкантом в своем селе, саднили сердце. Да и в годы учебы в Россошанском птицетехникуме музыкальный руководитель недаром доверял ему ведущую партию в струнном оркестре.

Весной 46-го года Горбенко, несмотря на свою инвалидность, твердо решил идти работать. Многие годы спустя, Владимир Тихонович признавался, что тогда начинать трудовую деятельность ему было почти так же сложно, как и преодолевать выпавшие на его долю предыдущие испытания на фронте, в плену и на излечении после тяжелых ранений в госпиталях. В мае он пришел в правление колхоза «XVII-й партсъезд» и обратился к председателю А.Д. Хлудневу с просьбой:

- Возьми меня, Александр Данилович, на работу.

- А, может, еще отдохнешь, поправишь здоровье? – встретил просителя вопросом председатель колхоза, с недоверием поглядывая на его пустой рукав.

- Возьми, Данилович, сидеть дома - больше сил нет.

Председатель послал Горбенко работать заведующим током. Лето 46-го выдалось невыносимо знойным. С мая по август – ни одного дождя. В условиях неурожая на его плечи сразу легла большая ответственность – не потерять ни одного зернышка из того, что было собрано на полях. Чем больше Владимир Тихонович втягивался в производственные заботы, тем меньше думал о свих физических недостатках. Постепенно и в своем домашнем хозяйстве он с любым делом научился управляться одной рукой. Удивительно, но даже ногти он мог срезать на той руке, которой держал ножницы.

В декабре по окончании трудного неурожайного года в 27 лет Горбенко решился обзавестись семьей. В жены выбрал подстать себе такую же труженицу Елену Архиповну Подгорную. Выбрал верную подругу на всю жизнь.

Деловые качества и высокую ответственность за порученное дело нового завтоком колхозники оценили сразу, избрав его на следующий год председателем ревизионной комиссии, а еще год спустя – председателем колхоза. На этой должности инвалид Великой Отечественной войны В.Т. Горбенко проработал два года, а потом попросился в отставку. Нет, он не ушел на покой. Тяготясь руководящей работой, он хотел быть ближе к сельскохозяйственному производству. Деловитость ветерана войны оценил директор Лизиновской МТС Федор Кузьмич Дегтярев, пригласивший его к себе работать агрономом.

После соединения колхозов Лизиновки и Екатериновки в самый крупный колхоз района имени «XX-го съезда КПСС» Горбенко пошел заместителем председателя к И.Д. Соколову и тут же вскоре перешел работать на должность заведующего колхозным участком в Екатериновку. Он по-прежнему стремился быть поближе к производству.

Мы познакомились с Владимиром Тихоновичем зимой 1961-62 года, когда он уже работал на этой должности. Тогда РК КПСС поручил мне курировать месячные курсы, специально организованные для повышения квалификации колхозных заведующих участками. Занятия проходили в районном парткабинете. Лекции представителям сельского среднего командного звена читали свои районные специалисты. Курсантам приходилось приезжать на занятия за 15-20, а то и 50 километров. От текущих колхозных дел их не освобождали, а ежедневные поездки в райцентр были утомительны. Разомлевшим в тепле мужикам после январского холода, прямо скажем, было не до лекций. Многие из них пребывали в полудремотном состоянии на протяжении всех занятий, и только один человек в этой сонной аудитории не терял интереса к тому, что сообщали преподаватели. Этим любознательным слушателем был Владимир Тихонович Горбенко. Он каждому из лекторов задавал неожиданные, но, несомненно, вытекающие из производственной практики вопросы, которые нередко ставили наших доморощенных «профессоров» в тупик. В сельскохозяйственном производстве в те времена Владимир Тихонович уже был искушенным специалистом. Его участок в районе шел впереди других по производству проса и сахарной свеклы. За эти достижения его посылали в Москву на Всесоюзную Сельскохозяйственную выставку, откуда он вернулся с большой серебряной медалью. Вскоре к военным наградам В.Т. Горбенко прибавилась медаль «За трудовую доблесть».

Первый секретарь райкома Б.А. Кушев давно присматривался к незаурядному заведующему участком. Однажды, будучи проездом в Екатериновке он спросил Горбенко:

- Владимир Тихонович, сознайся, какие грехи тебе мешают вступить в партию?

- Я, Борис Александрович, почти полтора года провел в фашистском лагере военнопленных, а у нас, как вы хорошо знаете, на бывших пленных до сих пор косо смотрят.

- Но ты же воевал после и этот грех, надо полагать, искупил.

- Нет, я после плена воевал не за искупление греха. У меня к немцам свой счет был, за который я с ними должен был рассчитаться. Греха же я за собой никакого не чувствую, не по своей воле я в плен сдавался.

Кушев спросил Горбенко, кто близко знал его во время пребывания в партизанской бригаде «Буревестник». Он назвал Веру Вершель и Анну Савицкую. С тем и разошлись.

Прошло месяца два, и Б. А. Кушев сам предложил Владимиру Тихоновичу подать заявление о приеме в партию. Спустя год, Горбенко пригласили в Россошанский районный комитет КПСС. Время обсуждения его кандидатуры на бюро райкома растянулось почти на час. Члены бюро, забыв о других вопросах повестки своего заседания, с неподдельным интересом слушали рассказ ветерана о его нелегкой военной судьбе. Обсуждение кандидатуры первый секретарь завершил кратко: «Если бы все так воевали, мы бы войну закончили намного раньше». Проголосовали за прием В. Т. Горбенко в партию единогласно.

Популярные новости

На правах рекламы

Афиша города

25.11.2017 09:00 [СОК "Строитель"] Кубок открытия мини-футбольного сезона 2017-2018 г.г

25.11.2017 09:30 [СК "Химик"] Открытый Чемпионат Россошанского муниципального района по волейболу среди любительских мужских команд юга Воронежской области в рамках

25.11.2017 15:00 [ДРРК] Конкурсная программа «А ну-ка, мамочки!»

25.11.2017 15:00 [ДК имени Милованова] Праздничный концерт ко Дню матери

25.11.2017 15:00 [СК "Химик"] Регулярный Чемпионат Россошанского района по баскетболу

25.11.2017 18:00 [Молодежный центр] Концерт хора «Воронежские девчата»

26.11.2017 09:00 [СОК "Строитель"] Кубок открытия мини-футбольного сезона 2017-2018 г.г

26.11.2017 10:00 [Школа №10] Проведение муниципального этапа Всероссийской олимпиады школьников по предметам: физика, биология, история, ОБЖ

26.11.2017 10:00 [СК "Химик"] Соревнования по настольному теннису в зачет Спартакиады предприятий и организаций г. Россошь и Россошанского района, сельских поселений Р

26.11.2017 14:00 [ДК Созвездие] Праздничный концерт ко Дню матери «Прекрасен мир любовью матери»

26.11.2017 15:00 [СК "Химик"] Чемпионат ВБЛ первый круг сезон 2017 – 2018 по баскетболу «Химик» (Россошь) - «АвтоКлад» (Воронеж)

26.11.2017 16:00 [ДК имени Милованова] Концерт ансамбля "Милена" "Вам с песней сердце отдаем!". Цена - 100 р.

28.11.2017 18:00 [Молодежный центр] Концертная программа "Куклачев и его кошки"

29.11.2017 17:00 [Молодежный центр] Финал районного студенческого фестиваля национальных культур "Мы не разные"

06.12.2017 00:00 [Школы города] Итоговое сочинение 11-классников

 

Также вы можете посетить: Молодежный центр, Детский развлекательно-развивающий комплекс "Изумрудный город"Ледовую арену, СК "Химик", СОК "Строитель"кинотеатр, боулинг, обсерваторию, бильярд, Городское туристическое агентство «Презент», Краеведческий музей, Воскресную школу, Музыкальную школу, Дом ремесел.

Последние комментарии

Областные

Взятки, Россошь
Ноябрь 13, 2017 Областные 218

Воронежская область вошла в список регионов, в которых чаще всего дают взятки‍

Воронеж вошел в ТОП-10 регионов, в которых чаще всего дают взятки. Данные опубликовала Генеральная прокуратура России на портале правовой статистики. Рейтинг составлен на числе преступлений, зарегистрированных с начала 2017 года по сентябрь. Возглавляет…

Из истории города

А.Я. Морозов, Россошь

В живых осталось шестеро

Май 08, 2015 Исторические 3695
Морозовка, Россошь

Крестьянский комбриг

Март 11, 2015 Исторические 4568
Новая Калитва, Россошь

Бой за Новую Калитву

Авг 11, 2017 Исторические 670
Россошанский район, Россошь

Побег

Авг 28, 2015 Исторические 3404

Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ, в том числе, об авторском праве и смежных правах.

Полное или частичное использование материалов, размещенных на портале «РоссошьРу», допускается только с письменного согласия редакции.

Свидетельство о регистрации средства массовой информации ЭЛ № ФС 77 - 54671

Редакция не несет ответственности за мнения, высказанные в комментариях читателей.

Настоящий ресурс может содержать материалы 18+.

Адрес редакции: г. Россошь, Пролетарская

Телефон редакции СМИ: +7 (929) 007-06-02

Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра. Показать рекламные места

18+
Яндекс.Метрика